Филип Рот - Моя мужская правда

Первым же рейсом я вылетел из Вермонта и к концу тихого часа был уже в больнице. Сьюзен только что перевели из реанимации в одноместную палату психиатрического отделения. Через приоткрытую дверь я увидел миссис Макколл — она сидела на постели, изможденная и исхудавшая, и озиралась с ошарашенным видом. Как подследственный, подумалось мне, которого допрашивали всю ночь и лишь недавно привели обратно в одиночку. Я вошел. Из ее глаз выкатились слезинки (по одной из каждого). Несмотря на присутствие своей внушительной мамаши, бросавшей на визитера весьма неодобрительные взгляды, Сьюзен сказала: «Я решилась на это, потому что люблю тебя».

За десять дней в больнице пациентку привели в относительную норму. Доктор Голдинг навещал подопечную каждое утро. Она поклялась ему никогда больше не копить опасных для здоровья запасов снотворного, выписалась и в сопровождении матери отправилась домой в Нью-Джерси. Отец Сьюзен, пока не умер, преподавал в Принстонском университете классическую филологию. Мать же была «истинной Кальпурнией» [90] Кальпурния — жена Юлия Цезаря. . Кавычки означают, что такую оценку давала ей дочь. О да, миссис Сибари знала себе цену. И другим цену знала — очень невысокую. И конечно, всегда оказывалась выше подозрений. И еще, добавляла Сьюзен не без вздоха, она очень оборотиста. Это уж точно: вон как ловко безо всяких эксцессов изъяла дочку из колледжа. До личного знакомства мне представлялось, что Сьюзен преувеличивает величие Кальпурнии, но периодические встречи во время посещения больной убедили меня в обратном. О, каким патрицианским презрением и холодом окатывал меня взор миссис Сибари! Как безразлично отводила она (дочь делала это смущенно) взгляд от собеседника! Впрочем, «собеседник» сказано слишком сильно. Нам не о чем было говорить. Кальпурния не видела во мне даже злодея — лишь очередное свидетельство неразборчивости, проявленной глупышкой Сьюзен. «Что ж, — молчала миссис Сибари, — теперь вот еврейский писака. Ничего, разберемся». У меня в этом не было ни малейших сомнений.

Потом я навестил Сьюзен в Принстоне. Мы сидели в саду их кирпичного дома на Мерсер-стрит. По соседству когда-то жил Эйнштейн. Семейная легенда гласила, что маленькая рыжеволосая проказница (еще не ставшая анамнезом) таскала для него из буфета сласти, таким образом оплачивая услуги старика: он выполнял за нее домашние задания по арифметике. Мадам Сибари при жемчужном ожерелье расположилась метрах в десяти от нас со Сьюзен, у входа на террасу, и листала книгу — уж конечно, не «Еврейского папу». Я приехал в Принстон на поезде. Визит был почти деловым. Теперь, когда неудачливая самоубийца находилась под домашним присмотром, можно было сообщить ей о моем возвращении в Вермонт. Раньше, в больнице, доктор Голдинг категорически не советовал говорить с ней о дальнейших планах. «Каковы бы они ни были, это может вывести ее из душевного равновесия». — «А если она сама спросит?» — «Не думаю: пока ей хватает того, что вы здесь. Сьюзен не станет форсировать события». — «Ну хорошо. А потом? Что, если она решит снова…» — «Это уж моя забота», — ответил доктор Голдинг, и на его лице появилась специальная улыбка, свидетельствующая об окончании беседы. На кончике языка у меня вертелся вопрос: где раньше была ваша забота, доктор? Но я его не задал. В самом деле, какие претензии может иметь к врачу человек, из-за которого была совершена суицидная попытка — пусть и неудачная?

Стоял теплый мартовский день. Сьюзен выбрала для встречи желтое платье из джерси. Ткань плотно облегала ее, привлекательно и молодо подчеркивая все выпуклости и изгибы. Демонстрация тела, необычная для моей бедной возлюбленной, вечно тушующейся скромницы. И волосы на этот раз не были собраны крендельком на затылке, а свободно ниспадали густой волной. На переносице и щеках трогательно желтели детские веснушки. Это оттого, что она каждый день загорает, объяснила Сьюзен, — в бикини, между прочим. Выглядела она лучше некуда. Во время нашего разговора руки миссис Макколл постоянно находились в движении, перебирая струи волос, наматывая их на пальцы, сплетая в толстый каштановый жгут, перебрасывая его то за правое плечо, то за левое, распуская вновь. Вот она запрокинула голову и, подхватив обеими ладонями трепещущие пряди, закинула волосы за спину. Шея открылась во всей бесстрашной беззащитности; чувственный рот и слегка вздернутый подбородок явили нежную женственность и одновременно продуманную решимость; я увидел породу. Из поколения в поколение накапливались и отбирались генетические признаки, веками формируя облик и характер, до поры скрытые от меня; конечно, я знал, что Сьюзен хороша собой, но сейчас был поражен силой ее гордой красоты. Это было что-то новое. Где Сьюзен-тихоня, Сьюзен-размазня, Сьюзен-вдовушка, Сьюзен-Золушка? Их больше не существовало. Может быть, самоубийственный порыв был не вовсе неудачным, и те ипостаси, спровоцировав суицид, сами погибли, а эта, дьявольски соблазнительная, выжила и стала главной? Или Сьюзен просто дразнит свою мамашу, держась за юбку которой испортила собственную жизнь? Или совершает последнюю попытку завлечь меня?