Филип Рот - Моя мужская правда

С этой проблемой я сталкивался не впервые. Морин тоже не могла как следует кончить. Но она относила отсутствие оргазма исключительно на счет моего эгоизма. Так и сказала. Однако не сразу: со свойственной ей лживостью она довольно долго делала вид, что все не просто в порядке, а лучше и быть не может. О, эта лавина страсти, перед которой любые преграды — ничто! Целый год я был слушателем неистовых воплей, достигавших апогея тютелька в тютельку к моменту моего семяизвержения; сладкие судороги мужа не шли ни в какое сравнение с исступленными корчами жены. Поверьте, я был немало удивлен (не то слово, совсем не то слово!), когда Морин, презрительно кривя губы, изволила сообщить следующее о моих мужских способностях: прозаик Тернопол — жалкое (и в этом смысле тоже) ничтожество, и, заботясь о его душевном равновесии, партнерша волей-неволей вынуждена разыгрывать комедию бурных оргазмов; но когда-то настает пора кончать (не в этом смысле, увы, не в этом) — нельзя вечно лицедействовать ради повышения самооценки ни к чему не годного эгоиста. Все это я выслушивал при каждой ссоре. Даже скотина Мецик, ее первый муж, даже педераст Уокер, пришедший ему на смену, были куда толковее, и уж, во всяком случае, с ними не приходилось придуриваться…

Полоумная сука (не знаю, часто ли вдовцы поминают так своих усопших жен), смерть — слишком легкий исход. Тебе при жизни по праву полагалась бы преисподняя со всем ее пламенем и серой! Сатана с его воинством — при жизни! Отмщение — при жизни! О Морин, будь я Данте, для тебя нашелся бы подходящий круг в моем аду!

И все же чушь, которую с презрительным видом изрекала Морин, до некоторой степени изменила мое мнение о себе.

Оставаясь до конца честным, следует, наверное, признать, что доброе самаритянство по отношению к Сьюзен было своего рода попыткой избавиться от комплекса неполноценности, внушенного прежней супругой. Не надо меня учить; я сам научу кого хочешь.

Но не это главное. Сильнее всего в Сьюзен меня привлекало полное отличие от Морин, с которой мы всего год как расстались. Ночь и день. Черное и белое. Жесткость, озлобленность, бесцеремонность. Мягкость, доброжелательность, деликатность. Я слишком хорошо еще помнил громоподобные скандалы с немыслимыми обвинениями, неутомимость во вражде и неуемное желание сделать больно. А тут — сдержанность, застенчивость, такт. Для Сьюзен Макколл повышенный голос в разговоре, пусть даже с самым близким человеком, был невозможен, как локти на обеденном столе. Так не делают — вот и все. Чувствуя себя несчастной, она не искала виновных. Ее горе было только ее горем. Маленькая бедная богатая девочка. Не стоит тревожиться. Извините, если невольно доставила вам неудобство… Но тревожилась-то — она, беспокойство доставляли — ей. А Сьюзен безропотно забивалась в угол. Миссис Тернопол и миссис Макколл… Все-таки сходство было: обе они напоминали перепуганных подростков во время уличной драки. Но один (одна), не видя иного спасения, бросался, набычив голову, в эпицентр потасовки, а другой (другая) принимал на себя удары, бессильно опустив руки и даже не пытаясь защититься. Морин хотела заполучить от жизни все — и любой ценой. Сьюзен, казалось бы, не стремилась ни к чему — кроме таблеток. Негромкий голос. Привычка отводить кроткий смущенный взгляд от собеседника. Крендель каштановых волос на затылке, над тонкой нежной шеей. Две слезинки — по одной на глаз… Морин и Сьюзен были из разных племен. И то и другое — племена страдальцев.

Я страдал тоже. Но… Живя с Морин, я страдал из-за Морин; со Сьюзен я страдал вместе со Сьюзен. Боюсь сказать, что тяжелее. Я хотел, но не мог помочь миссис Макколл — тягостное чувство. Она боролась за счастье с самой собой; победа неминуемо оборачивалась поражением.

Да, трогательная, да, милая, да, сдержанная, мягкая, доброжелательная, деликатная — не слишком ли много для меня? Или слишком мало. Я знаю, какая мне нужна жена (если мне нужна жена): женщина-опора, ибо я хром. Женщина-поводырь, ибо я слеп. Женщина, в которой я буду уверен, ибо я не уверен ни в чем. И если на белом свете не сыщется такого существа, а таких, может быть, и нет на белом свете, то незачем мне жениться. Пусть все остается, как есть. Хуже не будет, потому что хуже не бывает.

Итак, либо вступить со Сьюзен в законный брак и сделать ее тридцатипятилетней матерью, либо расстаться — и как можно скорей, пока она не вышла, по терминологии доктора Монтегю, из репродуктивного возраста. Третьего не дано. Впрочем, и первого тоже. Почти всю сознательную жизнь я воевал: сначала с Морин, потом с бракоразводным законодательством штата Нью-Йорк, словно специально устроенным так, чтобы ей удобнее было топтаться по мне грязными подошвами своих «моральных принципов»; я устал. Что-то во мне надломилось. Для второй попытки не осталось ни сил, ни решимости, ни желания. А Сьюзен найдет для процесса репродукции кого-нибудь другого: посмелее меня, посильнее, побезумней.