Филип Рот - Моя мужская правда

В книге Монтегю глава (шестая) под названием «Воздействие окружающей среды на внутриутробное развитие ребенка» была сплошь испещрена пометками и подчеркиваниями; а вот кому они принадлежали, я мог только догадываться. «Изучение репродуктивного процесса у женщин показывает, что наиболее благоприятный со всех точек зрения период репродуктивности приходится на возраст от двадцати одного до двадцать шести лет… С тридцати пяти отмечается резкий процентный рост появления на свет неполноценных детей, страдающих олигофренией, в том числе монголизмом (монголоидной идиотией, болезнью Дауна), что служит трагическим примером того, как реагирует генетическая система на негативное воздействие возрастного фактора, под влиянием которого нарушается нормальное развитие эмбриона». Конечно же, пометки делала Сьюзен. Например, снабженную четырьмя восклицательными знаками запись на полях — «возрастной фактор!!!!» — выдавала ученическая аккуратность округлых букв: ее почерк.

Единственным абзацем, не украшенным ни галочками, ни черточками, ни траурными карандашными рамочками, оказался тот, что содержал описание симптоматики монголизма. Однако само отсутствие подчеркиваний только подчеркивало мучительную внимательность, с какой читались эти строки. «Кожная (эпикантическая) складка над верхним веком или сопутствующий ей плоский корень носа не являются обязательным признаком монголизма младенцев; иное дело — уменьшенный объем головы и поперечный изгиб ладоней в сочетании с явным интеллектуальным отставанием. Коэффициент умственного развития подобных детей фиксируется в пределах от 15 при идиотии до 29 при дебильности». Первые десять слов следующего абзаца, которые я воспроизвожу курсивом, были выделены желтым маркером: «Дети, страдающие монголизмом, обычно являются жизнерадостными и чрезвычайно дружественными существами. Память слаба, но некоторые ее стороны удивительно развиты (запоминание цифр, названий, мелодий и т. п.) Это — механическое, часто неосмысливаемое запоминание, не дающее возможности разумно использовать зафиксированные памятью факты в соответствующих условиях и нужных целях. Обычная продолжительность жизни детей, страдающих монголизмом, не более девяти лет».

Почти час, забыв про кофе, я изучал читательские интересы миссис Макколл, устроившись на полу, потом сложил книги обратно. Она об этом ничего не узнала. Я не сказал ни слова. Ни слова, но с тех пор нередко представлял себе Сьюзен, покупающую у букиниста специальную медицинскую литературу, читающую, вникающую, подчеркивающую — и рожающую урода, жизнерадостного и чрезвычайно дружественного.

Я так и не женился на ней. Знал: она стала бы любящей, самоотверженной супругой и матерью. Но опыт прошлого брака и безуспешные попытки положить ему логический конец предупреждали меня: не наступи вновь на те же грабли. Обжегшийся на молоке дует на воду Четыре года мы с Морин прожили врозь; трижды за этот срок мне пришлось являться в суд, где ее адвокат настаивал на увеличении алиментов, причитающихся миссис Тернопол, оскорбленной и брошенной. Тем более, что, по мнению истца, у ответчика имеются тайные («скрытые от всего мира») миллионные банковские счета. Я не оставлял повестки без внимания; я собирал горы финансовых документов: пачки оплаченных чеков, выписки из банковской отчетности, квитанции об уплате подоходного налога — в общем все, что необходимо предъявить на пристрастном разбирательстве доходов и расходов. Каждый раз я говорил себе: это последний раз; никогда больше муниципальный судья города Нью-Йорка, жалкий ханжа, стоящий на страже давно потухшего семейного очага, не вторгнется в мою частную жизнь. Никогда впредь тупорылое ничтожество в черной мантии не сможет учить меня жизни: по его мнению, я просто обязан был, бросив все и вся, «направить усилия» на сочинение киносценариев, каковое занятие увеличит мой заработок до пределов, достаточных для обеспечения жены (оскорбленной и брошенной) должным вспомоществлением. Дудки, хватит, я сам решаю, с кем сплю, кому и как оказывают финансовую поддержку; я, а не некий безликий «штат Нью-Йорк», брачное законодательство которого, как нетрудно убедиться, всеми своими пунктами и подпунктами готово поддерживать сомнительную особу только потому, что она когда-то хитростью вышла замуж. Истица бросает работу и переходит на пособие? Очень хорошо. Пусть кормится из общественных фондов. Но этого мало: раскошеливайся, безнравственный писака, покинувший ни в чем не повинную беспомощную женщину ради свободного удовлетворения патологической похоти и оставляющий тысячи и тысячи долларов во всех злачных местах от Содома до Гоморры! Ха, я бы, может быть, и не против, но с моими-то деньгами…