Паскаль Киньяр - Американская оккупация

Внизу аббат попросил его набрать номер матери аптекаря, лежавшей на смертном одре в страданиях, и передать, что он навестит ее вечером, в час ужина. У старика не хватало храбрости звонить самому. Патрик отправился в бакалейную лавку, где стоял телефон. Аббат вообще боялся всего на свете. Но в первую очередь его пугали шершни и осы, хотя и они были созданы Господом. Едва завидев их, он втягивал голову в плечи и удирал прочь с громкими воплями. Однажды это случилось прямо во время службы: кюре бежал из алтаря, спасаясь от налетевшей осы. Аббат сетовал: «Не знаю почему, но я не способен вести долгую беседу с пластмассовым дырчатым кружочком», и потерянными глазами следил за Патриком, набирающим номер.

Патрик опустил черную эбонитовую трубку на рычаг аппарата, стоявшего возле кассы бакалейно-скобяной лавки Виров. В лавке находились сам папаша Вир и его дочь Брижит. Он спросил, где Мари-Жозе. Брижит указала глазами наверх, пояснив, что сестра пишет школьное сочинение.

Он поднялся к ней в комнату. Мари-Жозе сидела на кровати, скрестив ноги и привалившись к деревянной спинке. Комнату заволокло густым дымом, хоть топор вешай.

Мари-Жозе читала небольшой роман Хемингуэя о человеке, который ловил рыбу. Книгу дал ей Риделл. Она захотела прочесть Патрику особо полюбившийся ей отрывок.

Но он отказался ее слушать. Мари-Жозе захотела поговорить с ним о Риделле. Он опять отказался ее слушать. Потом спросил у Мари-Жозе, можно ли ему взять на складе электрические удлинители, он их точно не испортит.

Она удивленно глянула на него и, пожав плечами, загасила сигарету в набитой окурками пепельнице на ковре. Она не могла взять в толк, отчего Патрика больше не волнуют книги Риделла и его дерзкие речи. Но теперь Патрик страстно увлекался одной лишь музыкой, а обличения Риделла слушал с пятого на десятое. Мари-Жозе поднялась с кровати одним гибким движением, даже не опершись на руки.

Она поправила ему воротник рубашки, чмокнула в губы и повела к лестнице. Они спустились на склад. Прошли мимо застекленной двери кухни, смежной с лавкой. Сквозь мутное дверное стекло виднелся силуэт ее отца, слушавшего радио; Мари-Жозе указала на него Патрику.

Сама Мари-Жозе ненавидела этот аппарат с его зеленым глазком. Она шепнула Патрику:

— Через радиоприемник рабы одурманивают хозяев. Перед радиоприемником рабов одурманивает сон.

Патрик заметил, что Мари-Жозе рассуждает, как Риделл, слово в слово.

— Дурак ты! — бросила она.

В последний раз Патрик Карьон дирижировал хором маленьких певчих.

В последний раз зажег угли в кадиле. Ему пришлось помочь старенькой мадемуазель Ламюре взобраться по винтовой лестнице наверх, затем включить электрические мехи органа, установить под нужным углом зеркальце, привинченное к инструменту, чтобы оно отражало алтарь и его самого, когда он будет подавать органистке знаки к вступлению.

После туч в небесах, после человеческих войн, после испанских коррид, после бамбуковых зарослей северо-восточной Индии католическая обедня на латыни входит в число самых жестоких зрелищ на земле. Аббат пел: «In die clamavi et nocte coram te!» (Я взывал к Тебе весь день, и в ночи я все еще взываю к Тебе). Аббат Монтре стоял спиной к окровавленному богу, между двумя послушниками в красных коротких сутанах и кружевных стихарях. Шло дароприношение. Старая мадемуазель Ламюре, хоть и путалась в органных регистрах, с большим воодушевлением исполнила «Адажио» Альбинони в переложении, недавно полученном от альтиста Жака Пикара, участника концертов имени Паделу [25] Жюль-Этьен Паделу (1819–1881) — французский дирижер, основавший «Общество молодых исполнителей» для пропаганды классической музыки среди широкой публики. Концерты, носящие его имя, возобновились с 1920 г. . Внезапно Патрик дал знак маленькому Марку. Новый кадилоносец вышел вперед, бережно неся кадильницу. Его тонкие дрожащие ножки неуверенно ступали по плитам храма.

Патрик стоял между мальчиком и алтарем. Его сутана оказалась коротковатой, из-под нее высовывались черные остроносые башмаки и низ парадных брюк обрядника.

Маленький кадильщик остановился в двух шагах от Патрика, который, в свой черед, медленно двинулся к нему. Патрик открыл кадильницу. Положил на угли две ложечки ладана. Опустил крышку. Аббат Монтре запел: «Elevatio тапиит mearum sacrificium vespertinum! (Да простру я руки мои, как в жертвоприношении перед приходом ночи!). Ропе, Domine, custodiam ori тео et ostium circumstantiae labiis meis!» (Наложи, Господи, печать на уста мои и замкни губы мои!).