Яна Дубинянская - Сад камней

Зима дисциплинирует, диктует не то чтобы свои условия — этого я не потерпела бы и от зимы, — но некоторые базовые правила, алгоритмы, которых стоит придерживаться хотя бы по их целесообразности. Зимнее утро начинается с пробежки на зимнюю кухню, такая вот симметрия, а вовсе не случайный каламбур, с отвинчивания на ощупь холодного вентиля на газовом баллоне и вспышки прозрачно-голубого цветка. Закипает чайник, из которого немного воды идет в кофейную джезву, еще сколько-то выливаем в банку остужать для детской смеси, а остальное берем с собой на улицу, чтобы опрокинуть в замороженный умывальник. Поднимается облако пара, все в завитках, как хлопок или баранья шерсть, и пока оно не развеялось в темном ледяном воздухе, надо успеть умыться и почистить зубы. Потом кофе, пронзительный аромат на морозе, яркий горячий вкус — зима обостряет донельзя все простые ощущения и удовольствия, и уже в этом ее безусловная ценность. Иначе я, конечно, ненавидела бы зиму.

А вообще, зима у меня теперь всегда. Просто зима, без месяцев, без чисел и тем более без дней недели, все эти абстракции обессмыслились и отпали сами собой, оставив как единицу времени только световой день и ночь. Ночь намного длиннее, поэтому из нее правильно вычленять утро и традиционно долгий вечер. Для работы. Которая придает смысл всем остальным действиям, совершаемым при свете квелого зимнего солнца уже настолько спокойно и привычно, что они успели очиститься от налета абсурда и сюра, как очищается под снегом с песком жирная поверхность алюминиевой кастрюли.

Ну да, надо чистить кастрюли, надо готовить еду и молочную смесь, стирать одежду и пеленки, мыть полы и посуду, носить воду из колодца, и рубить дрова, и топить печку, и купать маленькую в корытце при последних закатных лучах — это необходимо, это просто, пускай. Ежедневный ритм заводит жизнь, как вечный двигатель, не допуская возможности и даже мысли о том, чтобы сбавить обороты, да оно того и не стоит. Главное, что вот сейчас, утром, пока еще темно, пока она спит…

Стоп.

Сценарий я вчера закончила.

Расползалось утро, медленно, неровно, словно капали водой в акварельную краску, светлело небо, пропадали звезды. Допила кофе, сполоснула чашку остатками воды из умывальника, выплеснула коричневую кляксу на снег. И что теперь?

А ничего.

Если бы не холод, я, наверное, так и осталась бы стоять, застигнутая этим диким, неприемлемым знанием. Вот она, пожалуйста, объективная реальность: утро, зима, умывальник, сердечко сортира, кофейная гуща на снегу — и все, ничего кроме, даже и время остановилось, потому что потеряло всякую ценность. Узкий клаустрофобный мир, ничего общего с настоящим, где вчера была поставлена точка, и ничего не осталось. Ничего. И еще раз ничего. Главное и тавтологично единственное осмысленное слово.

Но мороз — это все-таки аргумент: сначала я втянула руки в рукава гардуса, соединила их муфтой, спрятав посередине чашку, потом начала притоптывать на месте и наконец спряталась назад в зимнюю кухню. Снова разожгла газ, поставила на огонь ковшик с водой — сварить яйцо на завтрак, яиц осталось мало, и пускай бы уже кончились поскорее. Пускай бы вообще поскорее закончилось все. С этой реальностью я никогда не умела как следует находить общий язык. И совершенно непонятно, как теперь жить, если она — все, что у меня осталось. Если выдернули смысл, несущую ось. А следующим этапом (в конце концов, не в первый же раз) непременно станет четкое и безжалостное, как при наведении фокуса на ключевую деталь, осознание того, что никакой оси и смысла и не было вовсе. Что я их попросту выдумала.

Все, что придумано, существует. Моя гениальная главная мысль, повторенная неоднократно и прямым текстом, как того требуют сценарные законы, ведь в кино все должно быть просто и понятно, показано и разъяснено, пускай даже слишком в лоб, иначе нельзя. Ими вообще многое можно пояснить и оправдать, прямыми и несгибаемыми, как рельс, правилами кинодраматургии: кино не жизнь, здесь положено вот так, структурно, в трех актах, нагнетая напряжение по зигзагу, и плевать, что на самом деле все было совершенно по-другому, если было вообще — для кинематографа не существует никакого «на самом деле». Разумеется, все придумано. И уже закончено.

Опустила яйцо на ложке в кипящую воду, глянула на часы, засекая правильные три с половиной минуты, — и тут услышала. И мгновенно, оставив ложку торчать в ковшике, запахивая на ходу разлетающийся гардус, бросилась туда, на этот звук, всесильный, не оставляющий вариантов.