Яна Дубинянская - Сад камней

МАРИНА

Прекрати. Ты не понимаешь. Она уже есть, она все равно проявится. Где-нибудь, когда-нибудь, у кого-то… Ладно. Главное — надо работать. Я побежала.

ИГОРЬ

Беги. За фильму свою не волнуйся, все образуется в конце концов.

МАРИНА

Спасибо.

Встает, достает кошелек, Игорь машет руками, мол, сам расплачусь. Марина кивает ему на прощание, порывистыми шагами пересекает пресс-кафе, выходит на улицу, сквозь стекло видно, как она перебегает через дорогу.

Игорь допивает кофе. Подходит официантка, он просит счет, расплачивается, встает, идет к выходу. Возле самых дверей замедляет шаг и, не останавливаясь, ненавязчиво опускает в урну коробку с диском.

Марина идет по улице. Яркое солнце, слишком жарко для весны, люди идут раздетые до футболок и легких блузок, и она тоже снимает куртку, повязывает на пояс за рукава.

Она сворачивает за угол и входит в парк. Много зелени, много воздуха, сверкает яркий пруд за стволами. Навстречу попадаются изумительно красивые девушки, влюбленные парочки, чудесные дети, мамочки с колясками, на клумбах уже распустились цветы и вылетели первые желтые бабочки, пробегает смешная собака, мечется по дорожке воздушный шарик.

Марина смотрит по сторонам и, профессиональным движением сделав рамку из пальцев, ловит в нее кадр за кадром.

Внезапно в одну секунду наползают фиолетовые тучи, солнце исчезает, небо становится низким и громыхает грозой. Мамы расхватывают и уводят детей, влюбленные разлетаются по кафешкам, собака забивается под куст. Ударяет ливень.

Марина идет через парк под дождем, она уже насквозь мокрая, черные с проседью волосы залепляют ей лицо. Запрокидывает голову, и струи дождя смывают пряди со лба и щек. Она поднимает над головой рамку из пальцев.

В очерченном ими квадрате — безумное, фантасмагорическое клубящееся небо. Прочерчивается зигзаг молнии. Ливень падает сверху веером, словно из одной точки. Это кадр. Это картина на холсте.

В пузырящейся луже плавает воздушный шарик.

Марина идет дальше в непроглядный дождь. Продолжая прикидывать кадры, компоновать их, выдумывать свою собственную реальность. Работать, несмотря ни на что.

ЗТМ

ФИНАЛЬНЫЕ ТИТРЫ

КОНЕЦ

Заснеженный лес за окном — быстро, дробно, ритмично, словно продергивают сквозь проектор нескончаемую ленту белого кружева с поперечными мережками. Колеса стучат совсем неслышно, так тикают часы или шумит привычный для аборигенов водопад на гигантской реке. Мимолетно мелькает белая поляна, а может быть, и озеро подо льдом, слишком быстро, чтобы разглядеть, а может, и не было ничего, показалось, а на самом деле есть лишь тот же лес, сказочный, вечный, навсегда. Зима никогда не кончится, дорога никуда не приведет, пейзаж за стеклом не изменится, сколько ни смотри в подрагивающее окно. Разве что потребовать остановку, рвануть стоп-кран и выйти на станцию с обледенелым названием, в снег, в стужу, в неизвестность, которая по определению не скрывает ничего хорошего. Но все-таки выйти, потому как это единственное, что я могу — сама.

Холодно. Я всегда боялась холода, всегда мерзла до обидного беспомощно и скоро, впадая в оцепенение, в неподвижность, в спячку. Против холода я пасую, я уже ни на что не способна, это слишком, это в разы сильнее меня. Не шевелиться, съежиться, поджать колени к подбородку. Попытаться нащупать и притянуть за уголок косматое одеяло, сползшее на пол.

И звук. Самый громкий, самый требовательный, самый главный.

Все, уже встаю.

Не проснулась до конца — но вскочила пружинисто и резво, четко отточенные действия на автомате не требуют дополнительных мысленных усилий. Запустила руку за пазуху гардуса, полулежащего-полустоящего в головах, словно покосившийся стог сена, нащупала теплую бутылочку, вытащила, перевернула до выступившей капельки, сунула в требовательный ротик: вот и тишина, полная довольного причмокивания. Очень удобно, что за последний месяц мы научились придерживать бутылочку сами, двумя ладошками с растопыренными пальчиками, похожими на лучики морской звезды, и тоже на автомате, не просыпаясь, не поднимая черных, словно кончики травинок из-под снега, ресниц на холмиках выпуклых век.

Мое одеяло действительно сползло, к тому же угли в трехногой печи совсем почернели и подернулись пеплом. Разгрести, высвободить сохранившийся внутри жар, раздуть маленькое пламя, подбросить пару-тройку поленьев, а там собраться с духом и отойти от печи, убрать руки от локального, притягательного тепла. В конце концов уже вполне себе утро, зимнее, черное, с большими звездами в небе за порогом. Пора по-настоящему вставать.