Кэрол Дринкуотер - Оливковая ферма

По наивности или потому, что последнее время постоянно пребываю в состоянии радостного возбуждения, я не сразу проникаюсь серьезностью ситуации. Гарольд с Мишелем сняли вместе уже не один сериал, два или три из них получили призы на международных фестивалях, а компания, которую представляет Гарольд, — известная и вполне солидная. Наверное, все дело в какой-нибудь банковской задержке, да? И тут Мишель сообщает мне, что телесеть так и не вернула ему подписанного контракта. Такое случалось и раньше: пару раз контракты возвращались только после окончания съемок, но деньги тогда все-таки переводились вовремя.

Лишь теперь я начинаю понимать, чем все это грозит, и откладываю вилку.

— Тебя это беспокоит? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Нет, не особенно, — пожимает плечами Мишель, и я понимаю, что он блефует.

Подобно капитану терпящего бедствие корабля продюсер никогда — никогда! — не должен поддаваться панике, а если уж такое случилось, он до последнего скрывает свой страх. За годы работы Мишель развил это умение до совершенства.

— Расскажи мне, что может случиться в худшем случае, — еле слышно прошу я.

Эта просьба неожиданно выводит Мишеля из себя.

— Почему ты вечно думаешь о худшем случае? — резко спрашивает он.

— Не сердись, пожалуйста. — Я тяну к нему руку, но, не обращая на нее внимания, он встает и идет к буфету за штопором.

Пока Мишель выдвигает и задвигает ящики, я мысленно подсчитываю, скольким членам съемочной группы из разных стран мы уже начали выплачивать зарплату. Если англичане не переведут на нее деньги, что же мы будем делать?

— Бюджет на подготовительный период, наверное, уже закончился и… — У меня вдруг пересыхает во рту, и я не заканчиваю предложения.

Мишель бросает на меня мрачный взгляд и открывает бутылку.

— Французы перевели несколько сотен тысяч авансом, — говорит он, наполняя бокалы.

— Так, значит, никакой проблемы пока нет? — умоляюще спрашиваю я.

— Нет. Наверное, нет. Зря я тебе об этом рассказал.

Ночью с открытыми глазами я лежу рядом со спящим Мишелем. Я вообще нередко страдаю бессонницей, а уж после разговора за ужином мне есть о чем подумать и побеспокоиться.

Утром мы расстаемся на несколько недель. Я обещаю позвонить из Варшавы, он обещает держать меня в курсе. Прощание получается нервным и скомканным, и мне очень не хочется уезжать.

— Все будет хорошо, — успокаивает меня Мишель.

Я киваю и отправляюсь в аэропорт, а он остается дежурить у телефона.

Польша поражает меня. В Варшаве настроение обновления и перемен удивительным образом смешалось с духом давно утраченного, а теперь возрождающегося рыцарства, и этот пьянящий коктейль моментально ударяет в голову. На улицах буйствуют яркие краски, словно вырвавшись из плена после долгой коммунистической серости. Груз прошлого, еще не успевшего стать историей, одновременно и притягивает и отвращает меня. Кварталы новых уродливых домов давят и вызывают желание бежать и спасаться. Зато в старом городе, практически выстроенном заново после войны, я подолгу засиживаюсь в уютных кафе, слушаю аккордеон и мелодичную болтовню официанток, хорошеньких, улыбчивых и по-девичьи кокетливых, независимо от возраста. Я понимаю, что мне будет бесконечно интересно снимать здесь фильм и работать с этими людьми, которые смотрят на мир совсем другими глазами и которые, в отличие от меня, познали тяжесть духовной и творческой несвободы. Я постараюсь отразить все это в своем сценарии. В нем рассказывается о девочке, вновь обретающей себя после тяжелого развода родителей. И Польша тоже вновь обретает себя после долгих лет власти коммунистов.

Работа у нас ладится. Между нами и польскими коллегами царит полное взаимопонимание, но, к сожалению, все занимает очень много времени, потому что каждое слово приходится переводить. Переводчица, предоставленная польским телевидением, милая Гражина с пухлым, сияющим личиком, ярко-синими веками и толстым слоем туши на ресницах, к сожалению, не слишком профессиональна и довольно ленива. Она с трудом привыкает к западной манере работать и откровенно жалеет о тех временах, когда в половине пятого могла спокойно уходить домой. Кроме того, она очень романтична и с придыханием рассказывает нам о том, как они с мужем голодают и живы одной любовью. Но при этом всякий раз, когда она видит валюту или украшения, ее накрашенные глаза загораются сорочьим блеском и она подбирается поближе, надеясь на подарок. Как и всё в этой удивительной стране, Гражина полна парадоксов.