Евгений Водолазкин - Похищение Европы

Когда и водка, и томатный сок были допиты, Анри спросил:

— Ну что, похищаем Европу?

Мы с Настей промолчали, и его вопрос повис, как непожатая рука. Будучи согласен с тем, что Европе следует освобождаться, я искренне не понимал, при чем здесь я. В моем сознании неотвязно крутился образ человека, случайно попавшего в театр и заблудившегося среди декораций. Что касается Насти, то в присутствии Анри она, видимо, решила не давать мне никаких советов.

Несмотря на то что все напитки допивались одним Анри, в этот момент у него был исключительно трезвый вид. Он напоминал адвоката, безрезультатно потратившего самые веские свои аргументы, адвоката, у которого не осталось ничего, кроме изумления черствостью и непониманием. Для присяжных такой адвокат наиболее опасен. Его коротким усталым фразам уже невозможно сопротивляться, именно они и доводят дело до победного конца.

— В конце концов, дело здесь не в политике. Сама по себе она не стоит того, чтобы ради нее расшибаться в лепешку. Речь идет о ваших собственных возможностях. Вам предоставляется уникальный случай выйти из повседневности, а когда такими случаями пренебрегают, они не повторяются.

Я заглянул в ясные Настины глаза, пытаясь прочитать там ответ. Эти глаза были неравнодушны к происходящему. Вместе с тем я не мог понять, смотрят они ободряюще или с укором, в них можно было найти все что угодно, кроме прямого ответа. Мне показалось, что в тот момент они отражали мои собственные мысли, и это было высшей степенью их слияния со мной. Из этого следовало, что ответ должен был давать я сам.

Анри ошибался в том, что меня смущала близость его затеи к политике. Точнее, ошибался он, представляя распространенное пренебрежительное отношение к политике как основную причину моих сомнений. Сомневался же я потому, что это не соответствовало мне на более глубоком уровне — уровне моей психики. Типичный интроверт, еще две недели назад я не мог бы себе представить, что вопрос о моей общественной активности вообще может ставиться. Все, о чем шла речь сейчас, было слишком далеко от моей любви к невидимости, от наших с Настей ночных путешествий. (Она продолжала смотреть мне прямо в глаза.) Впрочем, кое-что в нашей ночной жизни все-таки изменилось — и именно здесь, в Париже. Неужели этот город так способствует переменам?

Анри молчал, как бы давая моему решению вызреть. Успевший неплохо со мной познакомиться, рассчитывал ли он всерьез на мое согласие? Я взял пустую бутылку и приставил ее горлышком к глазу на манер подзорной трубы. Резкости добиться не удавалось. Прав Анри был в том, что задуманное им предприятие могло стать для меня средством самопознания. Другой вопрос — нужно ли было мне оно, когда на свете существовало множество других, менее экзотических средств. Я снова посмотрел на Настю. Всеобщее молчание ее не тяготило.

— Давайте попробуем, — сказал я.

Анри (была у него слабость к патетическим жестам) взял наши с Настей руки и крепко их сжал.

— Заговор — констатировала Настя.

Разумеется, предложение Анри не было ни влиянием минуты, ни даже тем, что он не без кокетства называл своими капризами. Уже в ближайшие дни мы поняли, насколько оно было обдуманным, просчитанным и спланированным едва ли не по часам. Говоря в самых общих чертах, целью Анри была международная организация, призванная сплотить Европу. По его мысли, организация должна была объединять не только разные народы, но и политические партии и движения. Основываясь на либеральных ценностях, она, вместе с тем, должна была быть безразлична к любой идеологии. Единственной идеологией этой организации было бы стремление к объединению Европы. Это позволило бы ей собирать под свои знамена людей самых разных направлений. Эту организацию Анри намеревался строить по типу освободительного движения, объединяющего все имеющиеся политические силы. Наконец, он имел для своего дитяти и готовое имя: движение «Молодая Европа».

Несмотря на мое уважение к организаторским способностям Анри, первое время все его действия казались мне едва ли не игрой, придуманной им для самого себя. Он постоянно куда-то ездил, кому-то звонил, с кем-то договаривался. Постоянное упоминание организации при полном ее физическом отсутствии выглядело то ли как самый отчаянный блеф, то ли как начальная стадия сумасшествия. Мое осторожное замечание на этот счет он воспринял очень серьезно. В его ответе звучала словно бы обида на то, что, в результате нашего общения я все еще способен высказывать подобные мнения.