Евгений Водолазкин - Похищение Европы

Тут только я обратил внимание на блеск его глаз. Надо сказать, что предположение М. Олбрайт относительно злоупотребления Анри алкоголем было небезосновательным. Почти ежедневно приглашая нас с Настей в рестораны или бары, он не упускал случая пропустить рюмку-другую — независимо от времени суток. Предпочтение отдавал водке как напитку, содержащему алкоголь в наиболее концентрированном виде. Анри говорил, что таким образом ему удается снимать напряжение, а оно в его работе было действительно велико.

Настя достала из холодильника запотевшую бутылку. Бутылка нами хотя и не была куплена, но, благодаря щедрости княжеских родственников, вполне могла считаться нашей. По предложению Анри была сделана кровавая Мери — популярный в России? напиток, состоящий из томатного сока и налитой поверх него водки. Водку Анри наливал сам, используя для этого нож. Она стекала по лезвию тонкой струйкой, не смешиваясь с томатным соком. Мы чокнулись и понемногу отпили. Несмотря на уменьшившийся объем Мери , пропорции сока и водки сохранились.

— Как вы знаете, в истории ничего не бывает просто так. Ни войн, ни движения народов, ни революций. — Анри поднял бокал, любуясь чистотой своей работы. — На древе истории эти плоды вызревают постепенно и вовсе не оттого, что этого кому-то хочется. Попробуйте потрясти это самое древо весной — бесполезно. А коснитесь его в нужное время — все посыпется.

Он провел своими аристократическими пальцами по бокалу. Если бы я касался древа истории, то делал бы это именно таким движением. Вне всяких сомнений, Анри был незаурядным человеком.

— Сейчас пришло время браться за Европу. Она созрела для независимости. Сначала она освободилась от России, что было не так-то легко. Теперь ей нужно освободиться от Америки, что еще сложнее. Я чувствовал необходимость этого все последние годы, но сейчас, во время войны, она стала очевидной. Роль Европы в этой войне унизительна. Пусть это звучит несколько грубо, но при Клинтоне Европа играет роль Моники Левински.

Образ был нам близок, но мы не подали виду.

— Дело ведь не в моих капризах и не в том, что мне надоело работать на справедливых толстяков. Речь идет о гораздо более серьезных вещах. Мы с вами можем стать теми, кто снимет созревший плод. У меня для этого есть опыт и кое-какие рычаги, у вас…

— У нас? — спросила Настя.

— У вас — красота. Все прислушиваются к тому, что говорят красивые люди. Да это в конце концов и не важно, что есть у вас. Мне хочется делать это вместе с вами. Считайте, что вы меня вдохновляете.

— Не наше вроде бы это дело, — сказал я как можно спокойнее. — К этому нужно иметь призвание, вкус. Я уверен, что только в Париже вы найдете сотни тех, кто с этим справится лучше нас. Вы ведь и сами это понимаете.

Его возбуждение достигло предела. Он посмотрел на меня горящими, почти страдальческими глазами и вдруг заговорил негромко, но быстро.

— Да зачем мне эти сотни? Мне нужны только вы. Может быть без вас я бы на это не пошел, может быть, я это вообще из-за вас делаю. Мне хочется, чтобы нас породнила какая-то сверхзадача, что-то непошлое, не имеющее отношения ни к коммерции, ни к секретным инструкциям, ни к прочему дерьму. То, что я вам предлагаю, — разве это не цель? Разве в этом нет полета? — Несколько секунд он молчал. — Я не хочу с вами расставаться.

— А в чем заключается ваш проект? — Настя явно решила снизить накал, уйдя в детали.

Анри ждал этого вопроса. В его взгляде на Настю мелькнула благодарность с оттенком торжества. Одним залпом он допил свою Мери и поставил бокал на стол.

— Нам нужно создать организацию, которая цементировала бы новую Европу. Я знаю настроения в европейских странах — недостатка в поддержке там не будет. Более того, многие крупные политики — а крупный политик — он всегда стратег! — идее независимой Европы очень и очень сочувствуют.

— Что-то не очень этих стратегов слышно, — пробормотала Настя.

— Не очень, — согласился Анри. — Потому что всякий стратег — он вынужден быть еще и тактиком. Пока об эмансипации Европы говорить тактически не выгодно. Но поверьте мне, пройдет совсем немного времени, и эта идея станет козырем любого европейского политика. Война станет ее катализатором. Так что пора брать быка за рога.

В представлениях Анри этот бык был уже подан, и все, что оставалось сделать нам, — это посадить на него прекрасную Европу. В тот вечер он развернул перед нами блистательную европейскую перспективу — столь же заманчивую, сколь и невероятную. По его мнению, сложившаяся в Европе ситуация напоминала минуту перед сходом лавины. Достаточно было одного хлопка, чтобы снежная масса пришла в движение и, набирая силу с каждой секундой, грозно двинулась вниз. Задуманную им организацию он называл жемчужиной, и в центре ее ставил меня. Сравнение было поэтичным, но в отношении меня двусмысленным: из недавних еще уроков биологии я помнил, что всякая жемчужина образуется вокруг песчинки.