Евгений Водолазкин - Похищение Европы

Я не ожидал, что избавление будет таким скорым и таким простым. Оно пришло с пронзительным сверлящим свистком арбитра и немедленным пасом в мою сторону. [28] Подробный репортаж о матче см.: Politische Spiele. 1999. №З. S. 4-18. — Примеч. редактора. Касание мяча меня словно бы расколдовало, и я почувствовал, как тело мое вновь вернулось ко мне. В тот самый момент я забыл и о трибунах, и об именитых соперниках, и о политической сверхзадаче матча. Я вдруг испытал то же подростковое упоение игрой, какое испытывал, играя до позднего вечера на спортплощадке у родительского дома. Почувствовав, как мяч послушно лег у моей правой ноги, одним движением я пробросил его мимо нападавшего на меня соперника, удивившись на ходу, что обыграл самого Олега Блохина, блиставшего в русской сборной семидесятых годов. Я уже не застал его в деле, но в кадрах футбольной хроники неоднократно видел два замечательных гола, забитых им «Баварии». Когда я обыграл шотландца Кигана, на трибунах раздались аплодисменты. Не скрою, что внутренне я себе также поаплодировал. Не рискуя испытывать судьбу дальше, я отдал мяч бежавшему слева депутату Бундестага Мюллеру. Как я узнал позже, Мюллер был депутатом от партии демократического социализма, единственной антивоенной партии Германии. Мяч не послушался демократического социалиста и укатился за пределы поля.

После того, как захлебнулся наш первый наступательный порыв, бывшие футболисты показали, чего они стоят. В опасной близости от ворот мяч кружился над нашими головами, перелетая от одного футбольного пенсионера к другому. Наши ворота защищал русский налоговый министр, и для любого, кто хоть немного был знаком с юмором Анри, аллегория не составляла загадки. Как ни смешно, но у этого высокого белобрысого парня хватательный рефлекс был и в самом деле безупречным, что спасло нас от нескольких неминуемых голов. Впрочем, после дальнего удара Руммениге бессилен оказался и он. К середине первого тайма мы начали проигрывать.

Проигрывать Анри не запрещал. Небольшое отставание в счете в начале матча было, с его точки зрения, даже полезно: оно придавало игре интригу и драматизм. Чего Анри не позволял категорически, это сплевывать и сморкаться на траву. Помню, этот запрет меня даже задел, и я обиженно ответил, что повода для подобных предупреждений не давал. Ничуть не изменив строгого своего тона, Анри сказал, что даже вполне культурные люди, попав на футбольное поле, начинают плеваться или прочищать нос, закрывая попеременно все имеющиеся ноздри. Хуже того. Взволнованные ходом игры, эти же самые люди начинают безотчетно трогать свои гениталии, что производит разочаровывающее впечатление. Анри как в воду глядел: и носы, и гениталии играли в этом матче заметную роль. Интересно, что первые минуты все как-то еще держались, но после пропущенного гола начали постепенно терять над собой контроль. Телекамеры не жалели крупных планов.

В тот день я был в ударе. Мне удавались и длинные, через пол-поля, передачи мяча, и короткие резкие пасы перед самой штрафной площадкой соперника. Не ожидая милостей от природы, я оттянулся ближе к центру поля и там сам себе пытался добыть мяч. Трижды я выводил один на один с вратарем смуглого министра экономики то ли Болгарии, то ли Румынии. Играл он безнадежно плохо, так плохо, что даже болгарская (румынская) экономика в сравнении с его игрой выглядела оптимистичнее. При выходе из ворот итальянского вратаря Дино Дзоффа министр очевидным образом робел идти на мяч и упускал стопроцентные возможности. После этого апеллировал к судье на ломаном английском, коротконого ковыляя на свою половину поля.

Верный учению Беккенбауэра, несколько раз я бил издалека, но Дзофф в красивых прыжках отбивал эти мячи. Я чувствовал, что гол назревал. Минут за десять до конца первого тайма (в каждом тайме мы играли по тридцать пять минут), находясь против ворот на линии штрафной площадки, я получил передачу справа. В этот момент мне удалось то, что прежде не удавалось никогда. Не обрабатывая мяча, я подставил пятку так, что он перелетел через меня и двух вышедших мне навстречу защитников. Одним рывком я оставил их за спиной и изо всех сил ударил по еще летящему мячу. Ах, как это было хорошо! Как в замедленной съемке, я видел движение мяча — мимо растерянного вратаря и замерших защитников, над белой, местами стершейся линией на траве — в самую глубину ворот противника. Я помню этот торжественный влет во всех деталях — до каждой пригнувшейся травинки, до мельчайшего завитка орнамента на медленно вращающемся мяче. Трепет мяча в сетке поднял на ноги зрителей, он привел стадион в экстаз, потому что по сути своей был явлением древним, таким же древним, как ловля, как добыча, как биение в сетях. В следующее мгновение я поймал взгляд кайзера Франца — это был по-настоящему уважительный взгляд. Он сопровождался его поднятым большим пальцем, и награды выше для меня быть не могло.