Джоанн Харрис - Персики для месье кюре

И я впервые испытал страх. Нет, отец, не страх — отчаяние! Этот ветер, который так часто приносил мне удачу, теперь схватил меня за шиворот. Он прогнал речных крыс, заставил Вианн закрыть chocolaterie на площади перед церковью, — и я считал, что он на моей стороне, что отныне я всегда буду стоять непоколебимый, как скала, исполненный решимости…

Но сегодня этот ветер подкрался к самым моим дверям, и я уже не чувствую себя столь непоколебимым. Никто здесь больше не хочет, чтобы я остался. И мне страшно, отец мой. Я боюсь, что на этот раз ветер унесет именно меня.

Вторник, 24 августа

Его голос звучал ошеломляюще близко, будто Ру стоял всего в нескольких метрах от меня. Сердце вдруг как-то подпрыгнуло, закружилось — точно волна, на поверхности которой скопилось столько мусора, что сама она и подняться толком не может. Вот и верь ему! — внезапно разъярилась я. Уже сто раз мог бы позвонить, поддержать меня! Нет, ему понадобилось звонить в самый неподходящий момент, что, в общем-то, вполне для него типично.

Я быстро нырнула под свес крыши одной из старых дубилен.

— Ру! Ну где же ты был? — возмутилась я. — Я тебе столько эсэмэс отправила…

— Куда-то сунул телефон и никак не мог найти. — Я прямо-таки видела, как он пожимает плечами. — А ты хотела мне сообщить что-то важное?

Нет, это же просто смешно! Что тут можно сказать? Разве могла я сейчас пересказать ему все свои мысли, страхи и растущую убежденность в том, что целых четыре года он мне лгал — точнее, позволял верить, что мы могли бы стать настоящей семьей…

— Вианн? — осторожно окликнул он меня.

Пришлось вспомнить, что его голос по телефону всегда звучит несколько настороженно. Жаль, что я не могу сейчас видеть его глаза, подумала я. Но еще больше жаль, что я не могу видеть цвета его ауры.

— У нас тут был разговор с Жозефиной, — сказала я. — Оказывается, у нее есть сын, а я и не знала.

По ту сторону словно опустили занавес молчания.

— Ру, почему же ты раньше ничего мне не сказал?

— Я обещал ей, что не скажу.

Как просто это звучит в его устах! Но за ширмой простых слов прячутся тысячи извивающихся теней.

— Значит… ты знаешь, кто отец мальчика?

— Да, но обещал, что не скажу тебе этого.

Я обещал. Такого обещания для Ру более чем достаточно. Для него прошлое вообще не имеет значения. Даже я весьма приблизительно представляю себе, откуда он родом и кто такой. Он никогда не говорит о своем прошлом. Вполне возможно, он вообще о нем забыл. Это, кстати, одно из качеств, которые я в нем люблю, — упорное нежелание позволить прошлому испортить настоящее. И все же именно это качество и делает Ру опасным. Человек без прошлого — почти что человек без тени.

— Ты оставлял здесь судно? — спросила я.

— Да. Я подарил его Жозефине.

И снова это молчание — между нами словно воздвигли звуконепроницаемый экран.

— Ты подарил его Жозефине? Но зачем? — снова спросила я.

— Она все говорила, что хочет уехать, — очень осторожно сказал Ру; голос его звучал монотонно, почти равнодушно. — Говорила, что хочет немного попутешествовать, хотя бы подняться вверх по реке и чуточку повидать мир. А я был страшно обязан ей за все, что она для меня сделала, — приютила на зиму, давала работу, готовила еду. В общем, я подарил ей это суденышко. Решил, что мне оно больше не понадобится.

Теперь все это предстало передо мной так четко, словно было выбито на шоколадных скрижалях. Но хуже всего то, что я давно все поняла, поняла какой-то тайной частью своей души, той самой ее частью, которая позволяет мне общаться с матерью.

Значит, ты думала, что способна осесть на одном месте? — тут же услышала я в ушах ее голос. — Неужели ты не догадываешься, Вианн, что и я не раз предпринимала подобные попытки? Увы, таким, как мы, этого не дано. Мы отбрасываем слишком длинную тень. И сколько бы мы ни старались сохранить обретенную нами маленькую радость и свет любви, все тщетно; все под конец исчезает.

— Ты когда возвращаешься? — спросил Ру.

— Пока не могу точно сказать. Мне еще нужно тут кое-что сделать.

— Что именно?

Ах, как близко звучал его голос! Я представила себе, как он сидит на палубе, залитой солнцем, поставив рядом жестянку с пивом, и Сена темнеет у него за спиной, точно полоска пляжа, а силуэт моста Искусств на фоне летнего неба кажется совершенно черным. Я все это видела перед собой очень отчетливо, точно в каком-то светлом сне. Но, как это часто бывает во сне, абсолютно не чувствовала собственной связи с привидевшейся сценой, и та все ускользала от меня, пятилась куда-то во тьму…