Бен Окри - Голодная дорога

— Что с ним случилось?

— Его повесили.

— Он мертвый?

— Да.

— Что случилось?

— Его повесили.

— Кто?

— Там, за морями.

— Море его повесило?

— Нет, это — другой континент.

— Континент повесил его?

— Нет.

— Так что же?

— Они.

— Кто?

Он сделал паузу. Я был смущен.

— Какие-то белые люди.

Я ничего не понимал. Он взял у меня фотографию и положил ее к другим снимкам.

— Почему?

— Ты еще слишком маленький, чтобы все это слушать.

Мне стало еще интереснее.

— Почему?

— Что почему?

— Почему его повесили?

Он молчал. Я тоже задумался.

— Это все из-за белой птицы?

— Какой белой птицы? А, той. Нет.

— Так почему же?

Он снова замолчал. Затем сказал:

— Потому что им не нравится игра на пианино.

Я чувствовал, что ему хочется поменять тему разговора. Он спрятал снимки в свой чехол. Его глаза смотрели по-другому. Его голос изменился, когда он сказал:

— Восемь людей, с которых я делал фотографии, сейчас уже мертвы. Когда я смотрю на снимки с мертвых людей, что-то начинает петь в моей голове. Какие-то сумасшедшие птицы. Я не должен был тебе все это говорить. Ты еще маленький мальчик.

Он лег на мат. Я заметил, что от него пахнет сладкими духами, очень любопытными благовониями. Я спросил его об этом.

— Это для защиты, — сказал он. — Защита от врагов.

— Я почувствовал аромат, когда вы еще не постучали к нам в дверь.

Он улыбнулся. Он был доволен эффективностью своих чар. Он лежал очень тихо, и вскоре я подумал, что он уснул. Но я хотел, чтобы он говорил.

— Расскажите мне историю, — попросил я.

— Задуй свечу и засыпай.

— Сначала расскажите историю, а потом я засну.

— Если я расскажу историю, ты не сможешь заснуть.

— Почему не смогу?

Он встал и задул свечу. В комнате стало тихо. Я слышал только его дыхание.

— Жизнь — суровая штука.

— Крысы тоже это говорили.

— Но что крысы знают о жизни? — сказал он.

— А почему она суровая? — спросил я.

Он молчал.

— Давай спать.

— Почему?

— Если ты дождешься, когда запоет утренний жаворонок, ты уже не уснешь.

— А вы будете еще приходить к нам?

— Каждый день.

Я знал, что он обманывает и что очень долго он не будет к нам приходить. Мне даже пришло в голову, что мы его больше никогда не увидим. Его ложь немного успокоила меня. Я хотел было попросить его почаще навещать нас, но он уже начал поскрипывать зубами. Я лег рядышком в надежде, что он вдруг заговорит, так было однажды, когда он был пьяный. И он начал говорить, но говорил во сне, и я не мог понять всех фантастических историй, которые он мне поведал. Затем он перевернулся, толкнул меня, перестал скрипеть зубами, и его речь стала затихать. Он убедил меня. Мне пришлось отпустить его.

Наутро он ушел. Мне стало грустно, что его нет. Он сфотографировал всех, кроме себя. И через какое-то время я забыл уже, как он выглядит. Я запомнил только его стеклянный шкаф и камеру со вспышкой. Единственное имя, которое у меня осталось от него — Фотограф. Для Папы он написал послание, где благодарил всех нас за гостеприимство. Папа был польщен этим письмом, и в наши счастливые вечера мы рассаживались и начинали говорить о разных событиях и людях, но больше всех мы любили фотографа. И поскольку мы любили его, я был уверен, что когда-нибудь мы обязательно увидим его снова.

Мадам Кото отдалялась от нас. Ее формы стали еще более тяжеловесными. В голосе ее появилась гордыня. Она носила на себе множество браслетов и цепочек, и казалось, что тяжесть украшений пригибает ее к земле. Она двигалась степенно, как женщина, только что получившая власть. На ее лице появилось новое выражение серьезности, а глаза стали еще суровее, чем прежде. Я уже ходил в ее бар не так часто, как раньше.

Папа о ней отзывался плохо, хотя поначалу ничего не имел против того, чтобы я сидел в ее баре. Мне приходилось сидеть там вместе с мухами, которых становилось больше с приходом новых посетителей. Когда приходили громилы, я быстренько ускользал из бара и шел бродить. В конце концов я обнаруживал, что играю во что-то у дверей нашего дома.

Иногда в полдень, после первого посещения громил, казалось, что в этом мире вообще ничего не происходит. Утром Мама уходила на рынок торговать с лотка. Вечерами она возвращалась рано. Часто я замечал у нее безжизненный взгляд вдаль, в пустоту, которую оставлял после себя рынок.

В полдень жара стояла невыносимая. Облака были острые как ножи, а воздух даже не колыхался. В перегретом воздухе птицы звучали, словно откуда-то из удушливого сна. Стекающий пот как будто просачивался в мозг. Можно было спать с широко открытыми глазами. Было так жарко, что хождение во сне казалось естественным. Время не двигалось ни назад, ни вперед.