Ольга Манскова - Русь эзотерическая

— Да она у всех есть. Только управлять мы ею не умеем. Я поначалу не понимал: что такое? Захожу, у брата в душевой моюсь — у него водопровод из строя выходит, прихожу к друзьям в гости — у них свет отрубается… И так, как в анекдоте, подряд «восэмь раз». В общем, туши свет и сливай воду… Пока ещё не понял, как её по сторонам не расшвыривать, энергию-то…

— Никола, а ты мне скажи прямо: как ты думаешь, что нас всех ждёт, в смысле — Россию? — спросил дядя Юра.

— Не знаю. Никто этого не знает сейчас. По всем прогнозируемым параметрам, мы все должны были уже подохнуть, — помолчав, ответил Никола, — Ничего хорошего я в ближайшем будущем не вижу. Дрюкнули всех нас сильно. Чтобы мы все озверели, вцепились друг другу в глотки за пищу, одежду и жилище, чтобы ничего от нас другого не осталось, кроме как одно зверьё безмозглое. На поверхности уже и сейчас — одни бездари, что корчат из себя политиков, артистов, художников, писателей… Все они хотят быть сливками, хоть таланта не имеют. Все рвутся в эту клоаку известности, телевидения, так называемой гламурности…

Но, с другой стороны, даже индейцы в резервации как-то выживают. А сейчас, как поётся в одной любительской песне — «резервация — здесь»… Вот иностранцев и раньше всегда поражала наша способность выживать. Видел однажды, какое удивление было написано на лице одного немца, когда у него на глазах мой друг на берегу моря починил свой старый шлепанец, какой любой западный человек, не задумываясь, положил бы в урну… А друг взял какой-то найденный гвоздичек, проволочку — и так всё скрепил, что не видать стало даже, что с шлёпанцем были проблемы.

Да, по всем параметрам цивилизованного мира, многие из нас — как тот самый старый шлёпанец… Живём на тридцать долларов в месяц. В обветшалых домишках с сортирами во дворе, в коммуналках, общагах… Трепыхаемся ещё как-то. И в процессе зарабатывания на жизнь у многих на саму жизнь времени уже не остается. И дошло уже до такого маразма, что молодых людей в вузах, школах ЗАСТАВЛЯЮТ развлекаться из-под палки: всякие там насильственные конкурсы самодеятельности устраивают… Так и живем. Как в оккупированной стране, которая захвачена жирной лапой другого государства в государстве: некоей страной Московией, которая ко всему тянет свои жирные лапки, повсюду у неё есть свои представители…

Но то, что сейчас на поверхности, все эти «сливки», весь этот мусор — так это всё ненастоящее. Да, они победили. Взяли в свои руки все средства массовой информации, создали свою «культуру», свой язык гламурных журналов, промыли всем мозги и отлично процветают… Но — всё равно дрожат и боятся, что в любой момент их господство может рухнуть, как карточный домик. Потому что глубоко в душе, или что там у них на её месте, они чувствуют, что не имеют ни на что на это никакого права, что заняли чужое место. И потому — злятся. И устраивают пир во время чумы. Развратничают. И это уже не остановить. У них во всём своя круговая порука, в их структуру не внедриться. Но они — лишь иллюзия людей. Тени. Развернись, ударь, плюнь посильней, и этот виртуальный мир рассыплется в прах. Только всё дело в том, что ударять пока нельзя. Надо ждать. Ждать, когда эта каша сама протухнет. Слишком далеко всё зашло.

— Ну, теперь понятно: ты здесь лежишь и ждешь, Никола? — спросил Юра.

— Жду… Я не дурак играть в чужую игру по чужим правилам, — неожиданно серьезно ответил Николай, — А ещё, не люблю общаться с трупами. Воняют сильно. А я не некромант…

Он замолчал, и повисла гнетущая тишина. Молчал, глядя в костер, и дядя Юра.

— Я сейчас здесь считаюсь чо-орным, — объявил вдруг Николай, продолжая разговор после небольшой паузы.

— А когда и где ты считался белым и пушистым? — хихикнул Юра.

— Да, меня-то здесь и раньше, благодаря Евграфию, люди чурались. Ему я пришёлся не по вкусу: за то, что у меня своя голова на плечах есть и за то, что я не слишком-то рьяно бегал контакты устанавливать. Но теперь ещё и Витёк ко мне прибился, для пущего антуражу. Видел его? Он недавно из зоны вышел: отсидел, в смысле. За что сидел — про такое не спрашивают, да и, скорее всего, за какую-нибудь мальчишескую глупость, не похож он на злодея. Возвращаться ему некуда. Как попал именно в эти места — не знаю. Сложный он какой-то в общении. Как ни странно, замкнутый, даже стеснительный. И расписанный, как Третьяковская галерея ходячая… Сплошь в татуировках. Жил он здесь со мной всю прошедшую зиму, даже в лютые морозы, мы тогда в строительный вагончик, что у лесопилки, к мужикам напросились. Нас пустили. Заодно, использовали как сторожей: сами как раз к семьям ушли. Так я здесь в этом году и отзимовал. Не скажу, что это было приятно и просто. Но для меня это был своего рода эксперимент…