Людмила Сурская - Курсантки

Он мнётся, но куда ж деваться раз начал говорит:

— Пиво. Ящик. Проиграл я, проиграл, это же понятно. Вот такие пироги.

«Надо же, угадала даже это».

— Да, не с яблоками пироги твои… — Вяло ответила я, глядя куда-то в сторону.

Он, даже не заметив того, что тон мой говорил о другом, принялся оправдываться:

— Специально после регистрации, но до ночи любви сказал, чтоб у тебя был выбор. Уйдёшь, я пойму, хоть и буду страдать. А теперь откровенность за откровенность. Скажи честно, ты меня презираешь?

Я прищурила глаз.

— Откровенно?

— Хотелось бы, — пожал он плечами.

Его тяжёлый вздох чуть не рассмешил меня. Презирать надо весь мужской пол от рождения и до смерти. Всю жизнь они делают что-то не то, не там и не с должным усердием. Бог уровнял мужской и женские роды. Наградив женщину терпением, а мужчину безумством. Вместе они составляют очень сильное начало. Когда терпение не достаточно целое распадается на кусочки.

— Глебушка, как ты понял, я догадывалась об этом, ещё там, под водопадом. Глаза жгли страстью, руки и тело огнём, а ты тормозил. Должна была быть причина и весьма серьёзная. Пораскинула мозгами и картина нарисовалась. Как умные говорят: «Факты, сведённые воедино, приобретают смысл». Потом эта догадка только крепла. Хорошо, что сказал сам. Почему после процедуры регистрации брака, тоже понимаю. А на острове… Глеб, всё было просто чудесно, другие отношения там испортили бы аромат «Рая» и чистоты. Мне этих дней вовек не забыть, чудный подарок.

— Глебушка!.. Ирочка, золотко, значит, прощён. — Он, улыбаясь, потёр нос. Потом вскочил, скинул пиджак, расстегнул ворот рубашки и, беря меня за руку заставляя встать, делает несколько шагов в танце. Музыка была медленная и приятная. Обхватив меня за талию, он повёл. Но, не удержавшись на этом, подхватив меня на руки, закружился, как ненормальный. — Ты хочешь посидеть ещё или мы возвращаемся домой?

— Я тебя хочу, — улыбаюсь я, краснея до корней волос.

— А я тебя, солнышко. Обещаю, нам будет хорошо.

Хотеть и бояться — это про меня. Как и любая девушка я ждала этого, однако так и не сумела к этому дню толком подготовиться. Конечно, мы шептались с девчонками об этом. Собирали и мололи по такому скользкому предмету всякую чепуху. Безусловно, и читали, и смотрели, и хихикали. Но серьёзно то не отнеслись к тому щепетильному вопросу, больше для Елены старались. Никто же не собирался так скороспело выскакивать замуж. Все пять были безнадёжно зелёные, безкавалерные и не опытные. И вот теперь эта таинственная и сладкая минута приближалась. У порога дома, я почти паниковала. Продвижение по дому учитывая то, что я устала от волнения, жары и страха, приблизило моё состояние почти к полуобморочному. На руках Глеба попала в спальню. Чувствуя на себе его горячее дыхание, я горела и дрожала.

— Мы дома детка. — Заявил он бодренько. Не чувствовать мою тряску он, естественно, не мог.

— Глебушка, я боюсь немного, — прижалась я к его щеке. От волнения у меня почти пропал голос. Мне было сейчас не до того в чём я и как смотрюсь в этом белье и на этих простынях. Голова наша с девчонками была забита точно не тем чем надо. Читали совершенно бестолковые вещи. В каком белье и на какой постели… Господи, какая мура.

— Я догадываюсь. Но от этого не умирают, иначе на пустой планете гулял бы один живой ветер. Доверься мне, детка.

Интересно кому мне ещё доверяться, если мой муж он.

Глеб бодрился стараясь не показать вида, что на взводе. На деле же — сам волновался не меньше. Женщин хватало, но девушка была в его не малом списке побед первой. Он догадывался, что торопиться нельзя, предполагал, что должен быть слаще её грёз и фантазий. Сегодня её день и он будет стараться только для неё. Все прелести женского счастья она должна испытать ещё до того, как всё это случиться. Ведь жизнь так устроена, что всё в ней испытываешь по-настоящему остро лишь в первый раз. Так уж вышло — первый для них обоих. Он то действо прокрутил не раз в голове, но всё равно на сердце кошки скребли. Главное не паниковать и не раскисать, — подбадривал он себя.

Пока он срывал с себя пиджак, зацепившийся в рукавах, я села на кровать и сбросила туфли. Кинула на кресло сумочку, туда же полетели и перчатки. Наконец Глеб справился с рукавами, вывернув их на изнанку, и подскочил ко мне. С молнией на платье он справлялся так же, как со своим пиджаком: выдернул с корнем. Меня колотило от его дыхания, касания пальцев, волос. Мне было не понятно до тревожного. Ведь мы были нагие на острове три дня. Знаем каждую родинку на теле друг друга, так почему же нас так трясёт обоих сейчас. Не иначе, как это разные вещи. Каждая снятая тряпка приоткрывает тайну. Заставляя биться набатом сердце и полыхать огнём голову. Его губы борются за каждый отвоёванный у ткани сантиметр. Я пытаюсь найти своим безвольным рукам хоть какое-то применение, начиная расстёгивать на нём рубашку. Глеб рычит: