Евгения Кайдалова - Дело кролика

Лена демонстративно полезла в сумку, вытащила тропических расцветок купальник и начала всячески вертеть, якобы в очередной раз оценивая покупку. Безразличным тоном она заметила:

— Штатовский; не корейский какой-нибудь.

Следовало понять, что и в Москве не лыком шиты.

Томка промакивала сарделькой горчицу и подыскивала тему для развития беседы.

— Как там эта… паэлья — ничего? Скусная?

— Паэлья — вкуснейшее блюдо, девочки! — заверил ее вступающий в секретариат Платон Бежанович. Он картинно подволакивал окостеневшую ногу.

— С возвращением вас, Платон Бежанович! (испуганно) А что это у вас с ногой?

— В большом бизнесе, Тамара, — гордо пояснил усевшийся Каретели, — все гладко не бывает. На долю руководства такое иногда выпадает, что позавидуешь простым сотрудникам… Вы тут, я смотрю, обедаете?

— Покушайте, Платон Бежанович! — полная сострадания, предложила Томка.

— Спасибо, не откажусь!

Платон Бежанович уже пододвигал к себе тарелку, одновременно устраивая на процессоре IBM больную ногу.

Томка деликатно куснула свою сардельку.

Платон Бежанович весело полоснул ножом по своей.

Томка принялась жевать.

Платон Бежанович был уже близок к тому, чтобы проглотить разжеванное.

Глоток был сделан с минимальной разницей во времени.

Оба синхронно облизнули губы.

Платон Бежанович вновь надрезал по-поросячьи розовую кожицу сардельки.

— Ну как вы, девочки, тут отметили независимость России?

Когда прозрачный майский вечер согревает множество свечей, полыхающих на каштанах, и даже городская пыль, отдавая цветочным ароматом, становится похожей на пыльцу, то до смешного легко ощутить вокруг Париж.

Случись апрельскому утру посереть и стать однообразно моросящим, мне видится затуманенный Whitehall, чайки над Темзой и хочется сердито ворчать: «It’s drizzling»! [20] Моросит (англ.)

В тот момент, когда волны смога окутывают меня летом на московских перекрестках, в памяти навязчиво всплывают белоснежные манжеты и крахмальный воротничок сорочки — рядом со мной вновь появляются Кристин и Джордж.

— Юля, есть пара французов, нужно с ними поработать — съездить туда-сюда на переговоры.

— Pour qua бы не pa! — реагирую я по старой переводческой привычке, с интересом прикидывая, смогу ли я объясниться по-французски разнообразными комбинациями из «merci», «bonjour» и «а la guerre comme а la guerre»? [21] «Спасибо», «здравствуйте», «на войне — как на войне» (франц.)

— Все нормально — они говорят по-английски. Кстати, один из этих французов — англичанин.

Оговорка была в духе Фрейда — символическая.

Англия и Франция… Всю жизнь обе эти страны причудливым образом переплетаются в сознании, порождая единый могучий образ европейской культуры. Их романтический, а порой и трагический союз нанес на полотно истории ярчайшие краски, подарив ей нормандца Вильгельма-Завоевателя и доброго йомена Робин Гуда, потрошившего нормандскую знать. Вырасти француженкой во Франции, сложила голову шотландской королевой Мария Стюарт; и англичане рыцарственно проиграли Столетнюю войну, дав просиять недолговечной звезде Жанны д’Арк.

На меня продолжает веять прекрасными легендами даже тогда, когда я со своими подопечными англо-французами оказываюсь на Курском вокзале с твердым намерением продвигаться в дебри непредсказуемой страны России и находить недостроенные заводы, перспективные для финансирования.

— Джулия, вы уверены, что это наш поезд?

Ужас в голосе Кристин был вполне нормален. Вагон, как говорится, отбили еще у Наполеона в 1812 году. Впрочем, даже в ту голодную и морозную зиму Наполеон едва ли решился бы отступать из Москвы в таком сооружении из ржавчины и сажи.

Созерцая вагон, Джордж продавливает улыбку сквозь очевидную нервозность на лице:

— Надеюсь, это будет наше самое страшное испытание в России! Когда мы вернемся домой, этот вагон станет прекрасной темой для рассказов друзьям. Твой чемодан, Кристин! Ваш чемодан, Джулия! Вперед! — джентельменство одержало в стойком британце победу над страхом.

Кристин юркнула в закопченную дверь и с облегчением перевела дух — ее серо-голубая шифоновая блузка осталась незапятнанной.

Джорджу было труднее подниматься с двумя чемоданами и его собственной спортивной сумкой. Однако в вагон он прошел почти победоносно лишь легонько чиркнув белоснежным манжетом по саже. Лицо Кристин было исполнено сострадания. Лицо Джорджа, исказившись вначале, приняло стоическое выражение.