Энтони Берджесс - Восточные постели

В ослепительный кульминационный момент Роберт Лоо вполне ясно увидел, какую музыку хочет писать: видение подтверждало те самые строчки, кипящие фрагменты вчерашней ночи, — какая-то прекрасная парящая мелодия над сочными фортепьянными аккордами солиста. Скрипачка исчезла. Когда тело его успокоилось, Роберт Лоо увидел непрошеную картину: ряды консервных банок на отцовских полках. Сначала нахмурился, гадая, что бы это значило, потом слабо улыбнулся. Он давно победил гигантов — гармонию, контрапункт, оркестровку. А теперь победил любовь.

Она попросила пять долларов; он дал ей шесть.

— Вы уверены, что сумеете? — не без озабоченности спрашивал Темпл Хейнс, поддерживая на грубых сходнях Краббе, стонавшего, жалевшего себя Краббе, Краббе с забинтованной ногой, смахивавшего на дядюшку-подагрика; Краббе, багаж которого стал тяжелее на один башмак, державшего в руке трость, пожертвованную запасливым, хорошо экипированным американцем.

— Должен, — сквозь зубы выдавил Краббе. — Больше не могу оставаться с этим хамским ублюдком.

Хейнс причмокнул над крепкими выражениями, однако сказал:

— Он преувеличивает. Не вижу никакой связи между вашим смехом при бабочках и укусом скорпиона, хотя, может быть, я стал слишком рациональным в связи с конкретным направлением своих исследований.

Была середина утра, страшная жара, широкая река неба над головой, тростник и сверкающая река под ногами, зеленые челюсти джунглей, распахнутые с обеих сторон; моторная лодка ждала. Краббе сквозь боль заметил знакомого мужчину, сидевшего в одиночестве и в молчании на носу: Вайтилингам из ветеринарного департамента. Лодочники и пассажиры — китаец, помощник управляющего, и тамил, медбрат из больницы, которого Краббе встречал раньше, двое малайцев неопределенных занятий — помогли ему забраться в лодку, но Вайтилингам не шевельнулся, кажется, даже не видел его.

Темпл Хейнс глянул вниз на горячую, качавшуюся, пропахшую нефтью моторку, на плясавшую реку в безупречной рубахе.

— Поосторожнее, — предупредил он. — Не перегружайтесь. Надеюсь увидеть вас где-нибудь через педелю.

— Вы тогда уже в столицу уедете.

— Верно. Еще столько дел.

— Да. — Краббе поморщился, прикрыл глаза, слезившиеся в полном солнечном свете, снова открыл на сверкавшую реку, на махавшего Хейнса, лодка затарахтела, нырнула, приготовилась тронуться.

Никто ни с кем не заговаривал. Приветствие Краббе Вайтилингаму встретило взгляд, более чем узнавший, — не дружеский, не враждебный, скорей пристальный, отвлеченно заинтересованный взгляд, как бы видевший в Краббе не просто мужчину, устроившего несколько дней назад вечеринку, не просто начальника из Министерства образования, постепенно перекладывавшего свою ношу на одного из новых начальников. Тем временем ноги, мотор, небо, река тряслись на пути к хулу. «Хулу, — думал Краббе, стараясь за что-нибудь ухватиться, чтобы отвлечься мыслями от ноги. — „Хулу“ — голова, верхушка. Головка моей трости. Верховье реки. „Пеньхулу“ — городской голова, религиозный глава. „Хулу“ — собственно, отчаянный крик какой-нибудь птицы в верховьях реки, улюлюкнувшии рот, в конце концов утонувший. Хулу».

Река была широкая, серебряная, солнце весело на ней плясало. Но джунгли по левому и по правому борту источали силу сильней солнечной, пахли так же сильно, как горячее дерево лодки или разогретая солнцем река. В конечном счете именно богам джунглей малайцы сохранят наибольшую верность. Солнце ислама, хитро замаскированное под лунный серп, предназначено лишь для расчищенных участков, означающих города с рефрижераторами и мечетями, где крик муэдзина сливается с музыкой в барах. Города начинают теперь упиваться суетными мечтами о полученной независимости — яркая свежая краска для приезжающих, новый стадион и роскошный отель. Один арабский философ-теолог сказал, что ислам в городах загнивает. Лишь когда гибель ислама приведет к гибели городов, когда вновь воцарится пустыня с непрочными племенами в палатках, только тогда возникнет возможность для обновления веры. Но здесь нет ни пустыни, ни власти солнца и оазиса. Кроме джунглей, здесь не во что верить. Это дом, это реальность. Краббе с каким-то страхом, смешанным с умиротвореньем, глядел на бесконечную перспективу взлетавших ввысь стволов, лиан, ярких цветов. Пассажиры лодки мчались к хулу, к верховью, к истокам всего, где нет притворства и обмана.