Уильям Фолкнер - Избранное

Замок заело, и он некоторое время терпеливо с ним возился. Ржавчина отслаивалась, приставала к рукам, и он оставил замок, встал, пошарил вокруг, вернулся к сундуку с тяжелым чугунным подсвечником, ударил им по замку, отпер сундук и поднял крышку. Изнутри повеяло тонким бодрящим запахом кедра и сухим, мускусным, томительным ароматом, как от остывшего пепла. Сверху лежало женское платье. Парча поблекла, а тонкое брабантское кружево слегка пожелтело и стало бесплотным и бледным, словно солнечный свет в феврале. Он осторожно вынул платье из сундука. Кружево, мягкое и бледное, как вино, полилось ему на руки, и он отложил платье и вынул рапиру толедской стали, с клинком тонким и легким, словно протяжный звук скрипичного смычка. Бархатные ножны, алые и элегантные, слегка лоснились, а швы пересохли и полопались.

Старый Баярд подержал рапиру, как бы взвешивая ее у себя на руках. Это было именно то орудие, какое любой Сарторис счел бы самым подходящим для выращивания табака в необитаемой пустыне, — эта рапира, так же как красные каблуки и кружевные манжеты, в которых он вспахивал девственные земли и воевал со своими робкими и простодушными соседями.

Он отложил рапиру в сторону. Под ней была тяжелая кавалерийская сабля и палисандровая шкатулка с парой отделанных серебром дуэльных пистолетов, тонких и стройных, как скаковые лошади, а также предмет, который старик Фолз называл «этот дьявольский дерринджер». Короткий зловещий обрубок с тремя стволами, уродливый и откровенно грубый, он лежал между своими двумя собратьями, как злобное смертоносное насекомое меж двух прекрасных цветков.

Потом он вытащил голубую армейскую фуражку сороковых годов, маленькую глиняную кружку, мексиканское мачете и масленку с длинным носиком, наподобие тех, какими пользуются паровозные машинисты. Масленка была серебряная, и на ней был выгравирован паровоз с огромной колоколообразной трубой, окруженный пышным венком. Внизу стояла надпись: «Виргиния» и дата: «9 августа 1873 года».

Он отложил все это в сторону и решительно вынул из сундука остальные вещи — серый конфедератский сюртук с галунами и аксельбантами и муслиновое платье с узором из веток, от которого исходил слабый запах лаванды, будящий воспоминания о церемонных старинных менуэтах и о жимолости, трепещущей в ровном пламени свечей: потом он добрался до множества пожелтевших бумаг, аккуратно связанных в пачки, и, наконец, до огромной Библии с медными застежками. Он положил ее на край сундука и раскрыл. Бумага от времени до того пожелтела и истончилась, что напоминала слегка увлажненную древесную золу; казалось, будто страницы не рассыпались в прах лишь потому, что их скрепляет поблекший старомодный шрифт. Он осторожно перелистал страницы и добрался до чистых листов в начале книги. С нижней строчки последнего чистого листа, поблекшая, суровая в своей простоте, поднималась кверху колонка имен и дат, становясь все бледнее и бледнее по мере того, как время накладывало на нее свою печать. Верхние строчки, как и нижние на предыдущей странице, еще можно было разобрать. Однако посередине этой страницы колонка прерывалась, и дальше лист оставался чистым, если не считать темных пятнышек старости да случайных следов коричневых чернил.

Старый Баярд долго сидел, созерцая уходящую в небытие славу своего рода. Сарторисы презрели Время, но Время им не мстило, ибо оно долговечнее Сарторисов. А возможно, даже и не подозревает об их существовании. Но все равно это был красивый жест.

Джон Сарторис говорил: «Генеалогия в девятнадцатом веке — просто вздор. Особенно в Америке, где важно лишь то, что человек сумел захватить и удержать, и где у всех нас общие предки, а единственное место, откуда мы можем с некоторой уверенностью вести свое происхождение, — это Олд Бейли [3] Главный уголовный суд в Англии. . Однако тот человек, который заявляет, что ему нет дела до своих предков, лишь немногим менее тщеславен, нежели тот, кто оправдывает все свои поступки, ссылаясь на происхождение. И если какой-либо Сарторис позволяет себе немного тщеславия и генеалогического вздора, я ничего против не имею».

Да, это был красивый жест, и старый Баярд сидел и спокойно размышлял о том, что он невольно употребил глагол в прошедшем времени. Был. Рок, предвестие судьбы человека, глядит на него из придорожных кустов, если только человек этот способен его узнать, и вот он уже снова, тяжело дыша, продирается сквозь чащу, и топот дымчатого жеребца затихает в сумерках, а позади грохочет патруль янки, грохочет все глуше и глуше, меж тем как он, окончательно исчерпав запас воздуха в легких, прижался к земле в густых зарослях шиповника и услышал, как погоня промчалась мимо. Потом он пополз дальше и добрался до знакомого ручья, вытекающего из-под корней бука, и, когда он наклонился к ручью, последний отблеск угасавшего дня заиграл на его лице, резко обрисовав нос и лоб над темными провалами глаз и жадный оскал ловящего воздух рта, и из прозрачной воды на него в какую-то долю секунды оскалился голый череп.