Кен Фоллетт - Столпы Земли

С замирающим сердцем Филип шагнул им навстречу и возопил:

– Прекрати!

Валлиец поднял секиру.

Филип бросился к нему.

Боевой топор уже опускался на свою жертву, когда в последнее мгновение Филип толкнул валлийца. Лезвие секиры со звоном ударилось о булыжную мостовую в нескольких дюймах от головы юноши. Нападавший в изумлении вытаращился на приора. Филип смотрел ему прямо в глаза, стараясь не дрожать и тщетно пытаясь вспомнить одно-два слова по-валлийски. Однако двое других негодяев быстро опомнились, и один из них сбил Филипа с ног. Тот растянулся на земле, и когда пришел в себя, то понял, что, возможно, это спасло ему жизнь, ибо о нем уже все позабыли и были заняты тем, что с невероятной жестокостью приканчивали несчастного юношу. Филип кое-как встал, но было уже поздно: их дубины и топоры с глухими ударами молотили бездыханное тело. Устремив взор к небесам, Филип гневно воскликнул:

– Господи, если я не в силах спасти ни единой человеческой жизни, зачем Ты послал меня сюда?

И, словно в ответ, из стоявшего неподалеку дома до него донесся истошный вопль. Этот дом, построенный из камня и дерева, был не таким дорогим, как те, что стояли по соседству. Филип вбежал в распахнутую дверь. Здесь были две комнаты, соединенные между собой проходом в форме арки. Пол застелен соломой. В углу жалась смертельно напуганная женщина с двумя младенцами. Посередине, напротив лысого человечка, находились три вооруженных до зубов головореза. На полу лежала девушка лет восемнадцати. Ее одежда была разодрана в клочья, и один из негодяев, встав коленями на грудь девушки, пытался раздвинуть ей ноги. Когда Филип вошел, лысый, бывший, очевидно, ее отцом, кинулся на одного из воинов. Тот оттолкнул его и, выхватив меч, пырнул несчастного в живот. Забившаяся в угол женщина душераздирающе завизжала.

– Остановитесь! – прокричал им Филип.

Они уставились на него как на сумасшедшего.

– Если вы сделаете это, всех вас будут ждать муки ада! – властным голосом проговорил он.

Тот негодяй, что убил отца, вновь поднял меч, собираясь расправиться и с Филипом.

– Подожди, – сказал ему державший ноги девушки воин, – Ты кто такой, монах?

– Я Филип из Гуинедда, приор Кингсбриджский, и я приказываю вам именем Господа Бога отпустить девушку, если вас заботит бессмертие ваших заблудших душ!

– А-а, приор... Я так и думал. За него можно получить выкуп.

Убийца отца девушки вложил меч в ножны и гаркнул:

– А ну марш в угол – к бабе! Ты ведь и сам как баба.

– Не смей прикасаться к монашеским одеждам! – Филип старался, чтобы его слова звучали грозно, но он и сам слышал в своем голосе нотки отчаяния.

– Отведи его в замок, Джон, – сказал тот, что держал девушку. Похоже, он был у них главным.

– Да пошел ты к черту, – огрызнулся Джон. – Сначала я хочу позабавиться с девкой. – Он схватил Филипа за руки и, прежде чем тот успел что-либо сделать, швырнул его в угол. Филип растянулся на полу рядом с женщиной.

Негодяй, которого звали Джоном, задрал перед своей туники и повалился на девушку.

Ее мать отвернулась и зарыдала.

– Ну нет! – взорвался Филип. – Глаза мои не могут видеть этого!

Он встал и, схватив насильника за волосы, оттащил его от девушки. Тот взвыл от боли.

Третий солдат поднял дубину. Филип заметил ее, но было уже поздно. Удар пришелся по голове. На мгновение он почувствовал нестерпимую боль, затем в глазах потемнело, и, прежде чем он упал на землю, сознание покинуло его.

Все пленники были брошены в тюрьму замка, которая представляла собой ряд маленьких, но прочных деревянных строений в шесть футов длиной, три шириной и высотой чуть больше человеческого роста. Вместо стен здесь были вбитые в землю на небольшом расстоянии друг от друга столбы, что позволяло тюремщикам видеть, что происходит внутри. В мирные времена, когда эти клети использовались для содержания воров, убийц да еретиков, в каждой из них сидели один-два человека. Сегодня же мятежники затолкали в них по восемь-десять пленных, и все равно места хватило не на всех. Оставшихся заключенных связали веревками и согнали в одну кучу. При желании они могли бы довольно легко сбежать, но они этого не делали, возможно, потому, что здесь чувствовали себя в большей безопасности, чем за пределами замка.

Филип сидел в углу одной из клетей, обхватив руками голову и чувствуя себя круглым дураком и неудачником. В конце концов от него было так же мало толку, как и от епископа Александра. Он не спас ни одной человеческой жизни и даже не предотвратил ни одного удара. Для жителей Линкольна проку от него не было никакого. В отличие от аббата Питера он оказался бессильным не допустить насилия. «Нет, я не такой человек, каким был отец Питер», – печально думал Филип.