Кен Фоллетт - Столпы Земли

– Король! – победно закричал он. – Я захватил короля!

Уильям, Уолтер и вся королевская армия обратились в бегство.

Филип был в восторге. Начавшееся в центре королевской армии отступление захлестнуло все войско и превратилось во всеобщее паническое бегство. Так судьба покарала короля Стефана за его несправедливость.

Мятежники бросились в погоню. В тылу королевской армии сквайры держали наготове сорок или пятьдесят коней, и удиравшие рыцари вскакивали на них и во весь опор мчались прочь, причем не в Линкольн, а в чисто поле, куда глаза глядят.

Филип недоумевал: что же случилось с королем?

Горожане в спешке слезали со своих крыш. Дети и домашний скот загонялись в дома. Некоторые семьи прятались в своих жилищах, наглухо закрывая ставни и запирая на массивные запоры двери. На озере вокруг суденышек началась жуткая неразбериха: многие пытались выбраться из города по реке. В надежде найти спасение люди стали набиваться в собор.

Жители Линкольна кинулись закрывать все массивные, обитые железом городские ворота. Внезапно из замка вырвались воины Ранульфа Честерского. Очевидно, в соответствии с заранее обдуманным планом они разделились на несколько групп, каждая из которых направилась к определенным воротам. Они пробились среди горожан, разя их направо и налево, и, открыв ворота, впустили победивших мятежников.

Филип решил спуститься с крыши собора. Бывшие с ним каноники последовали его примеру. Все они нырнули в низенькую дверь, что вела в башню. Там они встретили епископа и архидиакона, которые наблюдали за битвой из этой башни и теперь тоже спускались вниз. Епископ Александр показался Филипу испуганным. Это огорчило его, ибо в подобные дни священнослужителям необходимо иметь мужество, коим они могли бы поделиться со своей паствой.

Они осторожно спустились по узкой винтовой лестнице и очутились в нефе церкви. Здесь уже было не меньше сотни горожан, а через три огромные двери собора сплошным потоком прибывали все новые и новые люди. Филип увидел, как, отчаянно стегая лошадей, через кладбище проскакали два забрызганных кровью и грязью рыцаря, явно только что примчавшиеся с поля боя, и, даже не спешившись, въехали прямо в церковь. Увидев епископа, один из них крикнул:

– Король сдался!

У Филипа забилось сердце. Король Стефан был не просто разбит, он схвачен! Теперь падут и все его сторонники в королевстве. Но прежде чем приор успел об этом подумать, он услышал голос епископа Александра:

– Закройте двери!

Филип не верил своим ушам.

– Нет! – закричал он. – Ты не посмеешь сделать этого!

Бледный от панического страха епископ уставился на него. Филип был ему практически незнаком. Приехав в Линкольн, он лишь нанес ему визит вежливости, и с тех пор они даже не разговаривали. Теперь, не без труда правда, Александр вспомнил его.

– Сей собор мой, а не твой, приор Филип. Закрыть двери! – Несколько священников отправились выполнять его приказание.

Филип был потрясен такой демонстрацией неприкрытого эгоизма со стороны священнослужителя.

– Ты не смеешь оставлять людей на улице! – гневно вскричал он. – Их могут убить!

– Если мы не запрем двери, всех нас убьют! – в истерике завизжал Александр.

Филип схватил его за сутану и встряхнул.

– Опомнись! – прошипел он. – Подумай, кто ты есть. Ничто не должно страшить нас, слуг Божьих, а тем более смерть. Возьми же себя в руки!

– Уберите его! – завопил епископ.

Несколько каноников оттащили приора.

– Слепцы! – кричал им Филип. – Неужели вы не видите, что он творит?

– Коли ты столь храбр, – сказал ему один из каноников, – почему бы тебе не выйти и не защитить их?

Филип вырвался.

– Именно это я и собираюсь сделать, – проговорил он.

Единственная еще не запертая центральная дверь уже закрывалась. Приор побежал к ней. Трое священников, что было сил, налегали на нее, в то время как в сужающуюся щель протискивались все новые и новые люди. Но прежде чем она окончательно захлопнулась, Филип все же вырвался наружу.

В течение нескольких минут на паперти собралась целая толпа. Мужчины и женщины колотили в двери собора, умоляя впустить их, но, увы, каноники остались глухи к их мольбам.

Внезапно Филипом овладел страх, который вселила в него застывшая на лицах беззащитных людей паника. Он почувствовал, что дрожит. Однажды Филипу уже довелось познать нашествие победившей армии. Ему было шесть лет, и пережитый тогда ужас вновь вернулся к нему. Перед его глазами живо предстала картина ворвавшихся в дом его родителей опьяневших от крови солдат. Приор словно прирос к земле, стараясь унять дрожь, а вокруг него бурлила толпа. Много лет прошло с тех пор, как его мучили ночные кошмары: перекошенные от жажды крови лица воинов, вонзенный в мать меч, ужасный вид вываливающихся из живота отца внутренностей. Но сейчас он снова ощутил тот необъяснимый, всепоглощающий, истерический, безумный страх. И вновь Филип увидел входящего в дверь монаха с крестом в руке, который лишь словом своим прекратил резню и показал им с братом, как закрыть родителям глаза, дабы они заснули вечным сном. Все это Филип вспомнил, словно только что проснулся ото сна, но теперь он был уже не испуганный ребенок, а взрослый мужчина, монах, и, подобно аббату Питеру, спасшему его и его брата в тот страшный день двадцать семь лет назад, он, укрепленный верой и защищенный Богом, должен был прийти на помощь тем, чьи жизни в опасности.