Григорий Хохлов - Доля казачья

— Наливай!

— Выпили самогону, уже почти примирённые две стороны, и усердно закусывают обильной едой. Сейчас им не до выяснений стало, кто и на какой политической платформе стоит. Какая разница!

Выпили и по второму разу и понемногу разговорились.

— Ты стрелял из пулемёта? — спрашивает комиссар у Федоркина.

— А кто же, как не я? — отвечает ему Алексей. Разве по почерку не видать? Я всю Империалистическую войну отбухал, как один день прожил. И с немцами под Брестом братался, мы винтовки в землю штыками втыкали и обнимались, не хотели мы больше воевать. И Троцкого я слушал, и Ленину руку жал. И на Украине, у батьки Махно одно время служил, когда тот ещё с красными дружил. И где я только не был, Аскольд Нидерландович. А откуда у тебя имя такое пролетарское, если не секрет, батенька? Именно так бы сказал Владимир Ильич Ленин, вождь всего мирового пролетариата.

— Ничего удивительного, — заулыбался через свой набитый рот комиссар. Дед мой, Яков Моисеевич Попугай, родом из Бердичева, еврейского местечка, что на Украине находится.

Была фамилия наша вроде казацкой, да пьяный дьякон её в Попугаева переписал. В птиц нас заморских, с перепою, всех превратил. А всё в обратную, бумагу исправить, никак не захотел. То пьяный был, то с похмелья, то вообще и слушать ничего не хотел.

Любимый дед мой зачитывался книжками. И вычитал он там про Нидерландскую революцию, тихую и спокойную, не то что все русские революции. Всю свою жизнь бредил он такой революцией, даже хотел моего отца Тилем Уленшпигелем назвать. Это был его любимый герой. Но потом дед передумал и назвал моего отца громко, совсем по-революционному: Нидерландом. Отец тоже считал себя продолжателем дедовской идеи о тихой революции, но назвал меня сразу громким именем, совсем, как броненосец: Аскольд!

— Был я в твоём местечке, родном Бердичеве, — озадачил комиссара наш Алексей. — Так там местные хлопцы организовались в большой и хорошо вооружённый отряд. Назвали себя еврейскими казаками и всем интервентам да батькам такой чих-пых дают, что их все там, еврейских казаков, даже очень уважают.

А за главного командира у них, кажется, Нидерланд, наверно отец твой. Я то сразу и вспомнить не мог его имя, больно чудное оно. А теперь и вспомнил — Нидерланд!

— Как там мой отец, — уже чуть не плачет удивлённый Аскольд.

— Совсем он, как ты, комиссар, даже очень с тобой похожий, только совсем седой стал.

— Вот за это надо выпить обязательно!

— Наливай!

И за наш стол стали садиться счастливые пассажиры, как будто это их отец нашёлся и им весточку передал. И все со своей выпивкой и закуской, чего с избытком нашлось в их дорожных сумках.

Скоро одного стола стало мало, и на палубу стали вытаскивать новые столы. И когда все дошли до того уровня, что кондицией называется, то Алексей спросил своего, уже друга Аскольда, про батюшку Никодима Ивановича, что на расстрел везут в Благовещенск.

— Не на расстрел его везут, а на суд. Но всё равно это ничего хорошего ему не предвещает, — не удержался Попугаев от такой высокой оценки своему арестанту. — И мне жалко святого отца, иначе я его не называю, святой он, за народ печётся. Похлеще наших многих комиссаров он будет — герой! Знаю я, что он и с маньчжурами воевал, и с японцами. И про все его награды я тоже знаю, необычный он поп. Но его линия идет вразрез с нашей идеологической линией партии. Но и мне очень бы хотелось спасти ему жизнь, — неожиданно разоткровенничался Попугаев.

— Спасите его, комиссар, — и люди все, что были на палубе, посыпались, как горох на колени: — спасите! Господа Бога за вас молить будем!

— А кто стрелял тогда в пароход? — спрашивает тот у народа.

— Да никто не стрелял, разве что какой-то неизвестный нам Нестор Иванович Махно.

— Хорошо! — улыбается своей мысли Аскольд Нидерландович. — А здесь что написано, на баке.

— Ленин!

— Нельзя позорить имя вождя и где попало его писать. Но это дело поправимо. Нестор Иванович Махно, ты слышишь меня там, на берегу?

— Отчего же не слышать, слышу! — совсем глуповато отвечает второй номер пулемёта.

— Вот дубина, обязательно в ухо получит, — переживает за него Алексей Федоркин. Но и он не знает, что же задумал комиссар.

— Вот здесь и здесь над буквой «е» надо по одной точке поставить, как поняли меня, Нестор Иванович.

— Доподлинно понял, — отвечает второй номер невидимого пулемёта, дубина и тугодум, со слов Федоркина.

Но тот не стал ни предупреждать кого-то, ни стрелять два раза.