Григорий Хохлов - Доля казачья

— Я согласен дискутировать! — завопил бледный и возмущённый Аскольд Нидерландович.

Он чуть не плакал от нанесённой ему обиды невидимым противником.

— Я против такой постановки вопроса! И я согласен хоть с кем дискуссировать, и в любое время дня и ночи. Запомните это, господа, но мне вы не товарищи! И смею вас заверить, ненавистный мне Нестор Иванович Махно, что тут, в свободной дискуссии, меня ещё никто и никогда не побеждал.

Хотя у вас и есть очень весомый аргумент прекратить всякую нашу дискуссию в вашу пользу всего одним росчерком: пулемёт Максим. А это уже незаконный приём, запрещённый международной конвенцией: угрожать оппоненту оружием. Я категорически против всякого произвола против моей личности. Против! Стоп все машины на дискуссию! Стоп! Бросай якорь скорее, капитан! — вопит возмущённый до глубины души Аскольд Нидерландович.

— Давай, пока не началось! — носится по пароходу комиссар совсем, как сумасшедший, со своим огромным маузером в руке. Очень достал его своими обвинениями наш оппонент Федоркин.

Того и гляди, что Попугаев начнёт палить из своего оружия во все стороны от нанесённой ему великой обиды. Не ожидали мы такого оборота дела, не было запланировано этого эксцесса с комиссаром в наших планах, но отступать было уже некуда. Всё пошло не по плану, и неизвестно было, куда всё это выйдет, и чем закончится. От борта парохода отвалила лодка и ходко шла к нашему берегу за оппонентами Попугаева. Сели мы трое в лодку, да ещё огромную корзину Федоркина прихватили с собой, и поплыли на пароход «Амур». Что было там, в той корзине, мы так и не узнали сразу. Но потом все диву дались, вот это голова! И всё же переиграл нас всех Федоркин своей находчивостью, мы в этом ещё раз убедились. Накопил он богатого опыта в идеологической работе с массами на своих многочисленных войнах. Возможно, что и сам комиссаром был, но таит это от казаков. И мы не удивились бы этому, на него это очень было бы даже похоже.

Все пассажиры ожили после прекращения непонятной им стрельбы и тоже заинтересовались непонятной никому, и оттого ещё более ожидаемой, дискуссии. Они-то, люди серые, и слова такого отродясь не слыхивали — дискуссия. И как она будет происходить, эта дискуссия, этого они тоже не знали. Так как усердно прятались от пуль неведомого им Нестора Ивановича.

Но всё же, предполагали пассажиры, что интерес тут будет огромный, жарко всем будет. Одни с восхищением рассматривали металлический бак на палубе, красиво исписанный пулями.

— Ну надо же, как пером всё написано: Ленин!

Другие смотрели во все глаза, на нас, казаков.

— Оппоненты прибыли!

Знал нас хорошо комиссар Попугаев и сильно не удивился.

— От вас, станичники, я и большего мог ожидать, потому что для вас человека убить, всё равно что муху прихлопнуть.

Он был разъярён и всё не мог найти себе места. Хотя за большим столом, что выставили матросы на палубе, его было с избытком.

Алексей, как чародей, раскрыл свою огромнейшую корзину и извлёк оттуда не менее приличную часть окорока, затем большого зажаренного гуся, шмат сала и огромную бутыль самогона.

Он не перечил комиссару, а всё делал молча и деловито, как у себя дома. Когда тот увидел всё, что так неожиданно появилось на столе, то невольно начал глотать голодную слюну. Совсем, как голодный домашний пёс, который помимо своей воли, сразу же забыл при виде обильной еды свои конкретные обязанности. Искус был большой. Откуда ему, при всех своих неотложных делах, и притом ещё холостяку, пробовать такое обилие вкусной еды. С аппетитной румяной корочкой, которая уже ждала его. Или, хотя бы, человеческого отношения к ней, со всем подобающим уважением. Как к подарку Божьему! А тут? Видеть всё это искушение и то приходилось очень редко и издалека, а пробовать?

Зато Федоркин был на высоте. И он незамедлительно начал свою речь. Хороший оратор, как говорили в древней Греции, должен чувствовать в себе духовное блаженство. И только тогда он мог передать всё величие слова и разума, как дивный полёт птицы.

— От желудка всё исходит, Аскольд Нидерландович! И, как видите, мы казаки очень серьёзно подошли к этому делу, творчески!

Разлил он по стаканам самогонку, порезал ножом сало и гуся, настрогал мяса с окорока. Развернул казак расшитое полотенце на столе, и тут: запах от хлеба, духмяный и здоровый, от которого задохнуться можно было. Так и разлился над столом, пленяя всех своим ароматом. Каравай хлеба свежевыпеченного в печи русской любого с ума сведёт, не иначе. И комиссар сам не понял, как оказался за столом вместе с казаками, всё это произошло помимо его желания. Он как бы выпал из своей стальной обоймы, сдерживающего его волю все последние годы.