Эвелин Энтони - Елизавета I

— Я не верю этому хмурому шотландцу. Ублюдок и по рождению, и по натуре — таково моё мнение о нём. Полагаю, он был бы рад убить королеву Марию, но, конечно, не посмеет. Надеюсь, Сесил, он знает: при том, что я отношусь к ней крайне отрицательно, я никогда не соглашусь на то, чтобы государя предали смерти его подданные? Вы поставили его об этом в известность, не так ли?

— Совершенно однозначно, ваше величество, — ответил Сесил. — По его словам, Риччио будет устранён; произойдёт бескровная революция и перераспределение власти, не сопряжённое ни с какой личной опасностью для шотландской королевы. А главное, после этого Мария Стюарт не будет представлять никакой опасности для вас.

Прервав разговор, королева подошла к окну. Расстилавшийся за ним Нонсачский парк был не так ухожен и декоративен, как парки других её дворцов. По сути, это и сейчас были слегка тронутые цивилизацией охотничьи угодья. Пребывание в Нонсаче было одним из пунктов составленной ею программы встречи с Марией Стюарт, с которой она была не намерена встречаться. Елизавете было известно, как её кузина любит охоту, и перед её мысленным взором появились буквы письма, написанного её рукой много месяцев назад: дичи в Нонсаче больше, чем где-либо в Англии...

— Сейчас февраль, — внезапно произнесла она. — Когда всё это произойдёт?

— Полагаю, в следующем месяце, — ответил Сесил. Он стоял и ждал, когда она разрешит ему удалиться; наконец он кашлянул, чтобы напомнить ей о своём присутствии.

— Слава Богу, — отрывисто бросила Елизавета, — что у меня нет ни брата, ни мужа. Можете идти, Сесил.

Субботним вечером 9 марта 1566 года шотландская королева ужинала в своём личном кабинете. Весь этот день у Марии Стюарт было отличное настроение, она предвкушала скромную вечернюю трапезу так, будто это был роскошный пир. Она запретила Дарнли присутствовать на ней. Неужели всего лишь несколько месяцев назад она не была способна отказать ему ни в чём, а теперь, не задумываясь, отвечает отказом на любую его просьбу, даже самую ничтожную?.. Сегодня она хотела повеселиться, а один вид Дарнли внушал ей отвращение; его красивое лицо, которое она столько раз восхищённо ласкала, теперь было для неё только гладкой маской, на которой горели хитрые голубые глаза. Когда эти глаза не прищуривались от злобы или не были налиты кровью после омерзительных ночных оргий, они были мутны от пьянства. Всё, что в нём когда-то её привлекало, теперь отталкивало, пугало и раздражало, так что в конце концов ей стало невыносимым даже смотреть на него или находиться с ним в одной комнате.

Её муж бил её, оскорблял и изменял ей с третьеразрядными проститутками; когда она отвечала отказом на его непомерные требования земель, денег или наказания для кого-то, кого он довёл до того, что тот его оскорбил, он скулил, упрашивал и наконец запугивал её, пока она не убегала в слезах и не запиралась в своей комнате. Беременность её ослабила; она плохо себя чувствовала, нервничала, и глаза у неё всё время были на мокром месте. Порой Марии Стюарт казалось, что если бы не доброта и чуткость её секретаря Давида Риччио, она просто сошла бы с ума. Он всегда сохранял невозмутимость — удивительная черта для человека, принадлежащего к народу, известному своей пылкостью; у него была редкая способность найти забавное в любой ситуации, даже самой запутанной, и заставить её улыбнуться, когда она уже была готова отчаяться. А главное — он был мягкосердечен, и для Марии Стюарт это было самое драгоценное качество; возле Риччио она отдыхала душой после отвратительных домогательств своего мужа. Риччио был ей не слугой, а скорее другом; он не отличался красотой, но его выразительные итальянские глаза следили за ней с безмолвным обожанием, подобно глазам верной собаки. Правда, он был не так умён, не так мужественен, не так учтив, как подобало человеку на такой должности, но расстроенные чувства Марии не позволяли ей объективно оценить ни самого Риччио, ни ситуацию, которую она создала, назначив его секретарём. Она цеплялась за Риччио с фанатическим упрямством; она осыпала его милостями и настолько забыла о своём достоинстве, что писала о своих чувствах к нему в письмах своим французским родственникам. В этих чувствах не было и капли сластолюбия, в котором её обвиняли враги. Супружество с Дарнли настолько заморозило женские инстинкты Марии, что они почти умерли. То, что она попала в зависимость от человека таких скромных достоинств и такой отталкивающей наружности, как Риччио, объяснялось именно отсутствием у него внешней привлекательности. Этот мартовский день был у неё заполнен тяжёлой работой; сначала она, закутавшись в меха, принимала просителей в большом зале дворца — высоком сводчатом помещении, похожем на собор и таком же холодном. Затем ей пришлось провести трудные полтора часа с Летингтоном, которому она перестала доверять, потому что подозревала, что он замешан в мятеже её предателя-брата. Прежней близости в их отношениях пришёл конец; было нелегко, разговаривая с человеком, которого она некогда причисляла к своим друзьям, видеть на его лице циничную усмешку и слышать сухие, сдержанные ответы. Она обманула надежды Летингтона, и он ей этого не простил. Гордость не позволяла Марии последовать обуревавшему её желанию: разрыдаться, сознаться во всём и молить его о помощи. В Холируде находились лорды Мортон и Линдсей, и это её беспокоило. Эти лорды не поддерживали ни её, ни Дарнли; как предполагала Мария, они были на стороне её брата, которого она изгнала и не соглашалась вернуть, потому что не доверяла и ему и знала, что не сумеет простить ему их ссору. Но теперь, когда этот суматошный день близился к концу, она предвкушала приятный ужин в обществе Риччио и своей подруги, графини Арджилл. Мария приказала приготовить французские деликатесы, которых ей обычно приходилось избегать, чтобы не оскорбить своих храбрых шотландцев пристрастием к чужестранным обычаям. Ужинать она решила в своём кабинете — он был маленьким и там было сравнительно тепло; в этом помещении хранились её личные драгоценности. После ужина они могут поиграть в карты, а если усталость ей этого не позволит, Риччио им споёт и сыграет.