Дмитрий Евдокимов - Воевода

Но об этом Шуйский узнал значительно позже, весной, когда по просохшим дорогам войско самозванца, основным ядром которого были поляки, двинулось к Москве. А пока бояре по повелению государя вели с вновь приглашёнными польскими послами — паном Витовским и князем Друцким-Соколинским — неспешную игру в кошки-мышки. Поляки требовали встречи с прежними польскими послами — Олешницким и Гонсевским, им отказывали. Бояре требовали заключения вечного мира либо перемирия на двадцать лет, послы вежливо в сотый раз отвечали, что они не вольны вести переговоры по этому вопросу, пока не будет выполнена воля короля и прежние послы, а также воевода Мнишек со всеми домочадцами не вернутся на родину.

Польских послов нервировало нежданное появление в Москве шведского посланника Петра Петрея де Эрлезунда. Был швед велеречив и весьма пронырлив. Уж очень ему хотелось знать исход переговоров русского правительства с польским. Сам он прибыл от своего короля Карла IX с предложением бескорыстной помощи войском для отражения интриг самозванца. Король уже второй раз делал это предложение, но дума очень вежливо и с великой благодарностью его отклоняла, хорошо понимая, что пустить шведов в свои северные земли — значит наверняка их лишиться. Кроме того, военный союз со Швецией означал полный разрыв, а значит, войну с Польшей. Послу Шуйского, Волконскому, в Кракове дали ясно понять, что, коль не найдёт общего языка с королём, в России будут продолжать появляться самозванцы «Митряшки и Петрушки».

Петрей легко понял дипломатическую игру русских, но с отъездом не спешил, ожидая дальнейшего поворота событий. Они последовали незамедлительно.

«Явление лета 7117. Повелением царя и великаго князя Василья Ивановича Шуйского в 115 году поставлены хоромы и сени новые на место царя и великаго князя Феодора Ивановича всеа Русин, и у тех хором надломились сени, а мост, и брёвна, и брусье были новые и толстые. И все люди пришли во удивление о таком чюдесы».

Пискарёвский летописец.

Конрад Буссов после поражения Болотникова находился в крайнем унынии и из поместья своего под Калугою глаз не показывал. Калуга, охраняемая ландскнехтами во главе с шотландцем Альбертом Дантоном, бывшим при Димитрии командиром одного из отрядов телохранителей, была верна прежнему государю. Периодические набеги отрядов Шуйского калужане отбивали легко, веря в скорый приход Димитрия Ивановича. Здесь с жадностью ловили каждое новое известие с юга.

«Государь», исчезнув со своим войском прошлой осенью из Белёва неведомо куда, с новым походом не спешил, зато был щедр на письма, которые рассылал по городам. В них он убеждал народ как можно быстрее отстать от вора и изменника Шуйского и покориться своему законному государю. С не меньшим гневом, чем о Шуйском, он отзывался и о появлявшихся то тут, то там многочисленных царевичах: «За наши грехи в Московском государстве объявилось еретичество великое: вражьим советом, злокозненным умыслом, многие называются царевичами московскими, природными царскими семенами!» Димитрий Иванович повелевал хватать этих негодяев, бить кнутом и сажать в тюрьму до его царёва указа.

Были в его письмах и угрозы боярам. Там, где владельцы поместий отказываются признать его власть, писал «государь», «подданные крестьяне могут овладевать имуществом их; земли, дома их делаются крестьянскими животами, их жён и дочерей крестьяне могут взять себе в жёны или в услужение».

В начале мая он наконец двинулся в новый поход из Орла в Москву. Проезжавшие через Калугу люди говорили, что государь ведёт несметное войско — многие тысячи запорожских и донских казаков, верных ему служилых людей из Путивля, Стародуба и иных городов, а главное — польских жолнеров, одетых для русского глаза необычно.

Особенно выделялись своим внешним видом всадники-гусары, у которых сзади к седлу обычно прикреплялись два крыла, чтобы придать гусару облик архангела.

Однако поведение гусар никак нельзя было назвать ангельским. Врываясь в деревенскую избу или городские хоромы, тащили всё подряд, что попадало на глаза. Самое пристальное внимание оказывали прекрасному полу. Не успевал гусар переступить порог, как оттуда мгновенно раздавался пронзительный женский крик.

Не уступали полякам в разбойных действиях и запорожские казаки, одетые непременно в необъятные красные шаровары, чёрные киреи и огромные бараньи шапки. Если гусары посягали лишь на имущество и девичью честь, то после казаков в домах и подворьях оставались окровавленные трупы.