Валерий Поволяев - Атаман

Минула неделя. Омск заняли красные.

На восток медленно, ужасающе медленно двигалось несколько литерных эшелонов. Нелитерные шли без задержек, они вообще не интересовали ни красных, ни белых, ни союзников — чехов, венгров, французов, сербов, а вот литерные — особенно поезда Колчака, премьера правительства Пепеляева и эшелон с золотым запасом, который шел вместе с адмиралом, — волновали всех. Прежде всего — чехов. Те тормозили литерные эшелоны едва ли не на каждой станции и держали сутками.

Застряв на станции Татарская, Колчак вызвал к прямому проводу Семенова. Атамана поразила некая безнадежность, сквозившая в каждом слове Колчака. Это было что-то вещественное, горькое, обладающее едва ли не материальной силой...

Еще месяц назад Семенов предупредил адмирала о том, что союзники могут не то чтобы подвести его — это было бы частью беды, — могут предать Колчака. Адмирал в это не поверил, сейчас же он неожиданно признался:

— Вы были правы, Григорий Михайлович.

То же он сказал и по поводу плана Семенова, представленного Верховному правителю в октябре 1919 года:

— Ваш план был верный.

Это признание тронуло атамана, но он ощутил и другое — материально, словно по коже его провели наждаком, с нажимом, широким полем, оставляя кровяной след, — адмиралу было плохо, ему хуже, чем Семенову, много хуже, Колчак находился в ловушке.

— Я все-таки надеюсь со своей ставкой прибыть в Иркутск, — тем не менее сказал Колчак. — Очень прошу вас, Григорий Михайлович, приготовьте к этой поре свои соображения по выходу из кризисной ситуации.

Атаман поморщился: с одной стороны, это было лестное предложение, а с другой, означало — надо вновь отвлекаться от повседневья, от забот о подопечных частях и садиться за: бумаги.

— Сделаю, Александр Васильевич, — пообещал он.

— Поздравляю вас, Григорий Михайлович, — сказал тем временем адмирал, — состоялось назначение вас на пост главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа.

Сердце у атамана приятно сжалось: теперь в подчинении у него будет даже этот дурак генерал Волков, голову ему свернуть набок можно будет хоть сегодня вечером, Семенов не сдержал улыбки, широко расплылся всем своим и без того раздобревшим лицом — ответил же суховато, по-солдатски коротко:

— Благодарю вас!

— Это еще не все, — сказал адмирал, — я предвижу неизбежность общего крушения Белого и вообще национального движения в России. Это произойдет из-за досадной, просто преступной разобщенности наших действий на разных фронтах. Мы каждый воюем сам по себе: я сам по себе, Деникин сам по себе, Миллер сам по себе... А нам надо было действовать одним кулаком. Если бы мы были объединены, большевикам давно бы пришел конец. Союзники нам не помогают, а только мешают. Проку от них — ноль, вы были правы, Григорий Михайлович. Будьте готовы принять на себя всю полноту государственной власти в России,

— Зачем мне это, Александр Васильевич? — с искренним удивлением спросил Семенов. — При живом Верховном правителе?

— Так надо. И прежде всего для того, чтобы выехать за границу на переговоры с иностранными политическими деятелями с целью склонить их в пользу возобновления борьбы с красными в более широком масштабе. Большевики объявили о мировой революции, а это угроза не только России — угроза всем передовым странам. Если большевики победят — они всех достанут. И Англию, и Францию, и Америку. Всем придется задуматься о своем будущем...

Разговор оборвался. В восьми сотнях верст от Читы на железнодорожные рельсы, оборвав телеграфный провод, рухнуло дерево, мороз, как гигантская секира, расщепил дерево пополам: — по всей длине, от макушки до корявого дуплистого комля. Только ветки полетели в снег да неподалеку, недобро заклацав клювом, взмыла вверх сова.

«Прямой провод» был исправлен лишь через трое суток.

К этой поре литерный эшелон, в котором ехал Колчак с Анной Васильевной Тимиревой [62] Тимирева Анна Васильевна (1893-1975) — гражданская жена А.В. Колчака. и четырьмя сотнями офицеров охраны, переместился на следующую станцию.

Зима продолжала лютовать.

Каждое утро на читинских улицах находили замерзших людей. Иногда бедолаге не хватало пяти метров, чтобы дотянуться до родного порога, так и умирал человек со скрюченной, направленной к дому рукой.

Терсицкая все больше раздражала атамана. Красота жены была очень расчетливой и подчеркнуто холодной, если она на кого-то бросала недобрый взгляд, человек этот должен был немедленно исчезнуть из дома, иначе Терсицкая начнет над ним издеваться и доведет до такого состояния, что у бедняги, словно у загнанной лошади, будет с губ срываться пена.