Валерий Поволяев - Атаман

— Теоретически да, а на практике... — Прапорщик неопределенно приподнял плечо.

— Это же война, прапорщик, — укоризненно проговорил полковник, — здесь различия между теорией и практикой нет. Ступайте на паровоз!

Бой оказался затяжным, горячим — каппелевцы долго не давали подняться обоим семеновским десантам, вбивали людей в землю, пушки и пулеметы бронепоездов пытались подавить огневые точки каппелевцев.

Прапорщик-«механисьен» под колесами прополз к паровозу, вместе с хнычущим пареньком-помощником отволок тело машиниста в угольную кучу, пристроил там; поскольку глаза у машиниста не закрывались, натянул ему на голову кусок рогожи. Затем прапорщик кинулся к топке, распахнул ее, зажмурился, уклоняясь от двух угольков, по-блошиному проворно прыгнувших на него, и прикрикнул на помощника машиниста:

— Хватит корячиться! За котлом чего не следишь?

Паренек приложил ладонь к уху, показывая, что ничего не слышит, и «механисьен», матюкнувшись, сбросил давление в котле, выпустив длинную струю пара.

Помощник машиниста прижался к теплой железной перегородке, лицо у него дернулось, съезжая набок, губы по-мальчишески обиженно затряслись, и он, запрокинув голову назад, заплакал.

За спиной прапорщика дважды рявкнул звонок — сигнал отхода.

Стрелки, залегшие перед завалом, начали поспешно отходить.

Прапорщик рывками, неумело стал отводить бронепоезд от завала. По бронированным щитам паровоза продолжали щелкать пули.

Стрельба смолкла, лишь когда бронепоезда отошли на безопасное расстояние.

Но через двадцать минут они снова пошли в атаку. Обработали опасный лесок, где стояли пушки, в ответ — ни одного звука.

Тяжело гудящие снаряды, оставляя после себя черный дымный след, снова унеслись в лесок, и начальник экспедиции приказал немедленно, пока не рассеялся дым, опять выбрасывать десант.

Цепь семеновцев быстро миновала завал, прокатилась еще метров сто, и из леска, из зыбкой притеми кустов ударили пулеметы. Цепь залегла. Полковник выругался, на щеках у него нервно заходили желваки, глаза сжались от гнева и досады.

— Если бы была возможность откупиться — откупился бы, — проговорил он жалобным голосом, обращаясь к командиру бронепоезда, — отдал бы им пару ящиков — и дело с концом [69] Тайное стало явным. По свидетельству уцелевшего в тех боях прапорщика Вырлана и команды бронепоездов, и сопровождавшие золотой груз стрелки уже после первой стычки с каппелевцами знали, ради чего их заставляют умирать. Тайну открыл один из солдат конвоя, и она быстро распространилась по экспедиции. . Пусть отправляются в Хабаровск и едят там свои калачи... И Григорий Михайлович меня понял бы. Но не возьмут же, канальи.

Начальник экспедиции ошибался. Семенов не простил бы ему не то чтобы потерю двух ящиков с золотом — но даже исчезновение двух монет.

Командир бронепоезда деликатно промолчал, вопрос о золоте он считал вопросом высших сфер.

Когда семеновцы пошли в очередной раз в атаку, пулеметы каппеяевцев, которых угостили шрапнелью, уже не отвечали.

Завал разобрали быстро — уложились в сорок минут, но и бронепоезда не решились идти дальше. Поразмышляв немного, начальник экспедиции пришел к выводу вполне логичному — раз каппелевцы устроили одну засаду, то устроят и другую.

Надо отходить, надо связываться с Даурией, где атаман дожидается вестей, и задать Григорию Михайловичу вопрос в лоб: «Что делать?» А тот двинет ответный вопрос: «Кто виноват?» Кажутся вечными эти два вопроса, сплетенные друг с другом, вопросы, на которые пытаются ответить потные, заикающиеся, будто нерадивые гимназисты, вполне степенные важные дяди и не могут ответить.

Когда же ответят, наверное, всем бедам на Руси придет конец, Хотелось бы в это верить.

Одни бронепоезд снова попятился назад, потом остановился, ощупал стволами пушек пространство и вновь попятился, прикрывая неуклюжим бронированным телом скромный трехвагонный состав, в который не всадилась ни одна пуля — каппелевцы не осмелились в него стрелять, даже осколки и те обошли этот состав стороной.

А первый бронепоезд, пофыркивая паром, чихая, ржаво покрикивая дырявым ревуном, остался около завала, не рискуя переползти через невидимую черту, неожиданно сделавшуюся для него запретной, хотя, как говорится, сам Бог велел подойти к раскуроченному леску, посмотреть, что там осталось. Прапорщик Вырлан спрашивал разрешения у командира бронепоезда продвинуться дальше хотя бы километра на два, но тот пробухал в трубку связи металлическим голосом: