Александр Антонов - Воевода

— Рынды, ко мне! — Они появились, и он повелел им: — Верните Доможила! И в клетку! В клетку!

Рынды убежали. Но вошли дворецкий, постельничие, вельможи, подняли царя под руки, уложили в постель. Он ещё ругался, но Илья Мансуров ласково, словно малое дитя, уговаривал его, упрашивал успокоиться и полежать:

— Сыты сейчас принесут, царь-батюшка, ты изопьёшь, и благо к тебе придёт. Мы поднимем тебя, облачим, и царствию твоему не будет конца.

Однако ни в этот день, ни во многие последующие дни царю не удалось встать на ноги. Он с каждым часом слабел. То его бил озноб, то он покрывался потом, и рубашка на нём становилась мокрой. Царь жаловался на боли в сердце. Иногда он вроде бы засыпал, но сон походил на потерю сознания. Он часто бредил, называл имена близких придворных, и тот, кто слышал собственное имя, леденел от страха за свою жизнь.

Во дворец собрали лучших лекарей, ворожей, целителей, но никто из них не был в состоянии помочь больному царю. И пришёл час, когда заговорили о том, чтобы царя исповедать.

«Болезнь государя приняла настолько опасный оборот, что находившийся в приближении дьяк Иван Висковатый решился напомнить о духовной. Возник вопрос о престолонаследии. Двоюродный брат царя князь Владимир Андреевич Старицкий решительно отказался целовать крест малолетнему наследнику престола „пелёночнику“ царевичу Дмитрию». По просьбе больного царя бояр собрали в опочивальне, и он потребовал от них ответа, кому они будут целовать крест. Боярам в те дни казалось, что царь Иван вот-вот преставится, и среди них открыто произошёл раскол. Многие бояре так и сказали: «Хотим служить князю Владимиру Андреевичу Старицкому». И твердили многажды: «Как-де служити малому мимо старого». «И бысть между бояр брань велия, и крик, и шум велик, и слова многие бранные», — отметил летописец той поры. И если бы Бог дал силы царю встать в эти минуты с ложа, он, гневом опалённый, порубил бы многим головы — до такой степени он был взбешён. Но, откинувшись на подушку, он лишь страдал от ужасной немощи. «И видев царь и великий князь боярскую жестокость и почал им говорить так: „Коли вы сыну моему Дмитрию креста не целуете, ин то у вас иной государь есть, а целовали есте мне крест и не одинова, чтобы есте мимо нас иных государей не искали“», — писал далее летописец.

Проходили дни, недели, а царь Иван Васильевич на поправку не шёл. Он изнемогал, сжигаемый горячкой, стеная, жаловался Алексею Адашеву, который сутками не отходил от его ложа:

— И я с ними говорить много не могу, а они свои души забыли. И нам и нашим детям служить не хотят. Потому говорю тебе, сын Адашев, позови своего отца-справедливца, — и как он скажет, так и будет.

От этих слов государя в груди у Алексея всё дрогнуло. Он знал, что его отец не пойдёт против своей совести. Знал Алексей и то, что отец был выразителем дум тех именитых бояр, которые отказывались целовать крест младенцу Дмитрию. Алексей нашёл отца в Поместном приказе. Он читал составленный по воле царя Ивана Четвёртого «Родословец».

— Батюшка, государь тебя видеть хочет, — сказал Алексей.

— Ведаешь ли зачем? — спросил Фёдор Григорьевич.

— Ведаю: кому ты крест целовать будешь при здравствующем государе. Ты уж не сироти нас.

— Ох, Алёша, спроси он меня о чём другом, ответил бы в лад ему. А так… Ладно, пока иду до опочивальни, ещё подумаю.

— Проводить тебя?

— Лучше не ходи со мной. Вот садись и вычитывай, огрехи ищи.

Кряхтя, Фёдор Григорьевич поднялся со скамьи и тяжёлой походкой усталого человека отправился в царский дворец. Сам он сильно недомогал. Сказывались годы жизни на пределе сил человеческих. Ему шёл шестидесятый год. В опочивальню старший Адашев вошёл, склонив голову. Не хотелось ему смотреть в пронзительные глаза царя. Чуял он сердцем, что царь одолеет болезнь, поднимется и тогда припомнит всем, кто шёл против его желания. Но был Фёдор Григорьевич не только придворным служителем, но ещё и воеводой по духу, потому поднял голову и взглянул царю в глаза.

— Вижу я, государь-батюшка, что ты скоро вновь сядешь на боевого коня. В глазах у тебя уже жажда жизни светится.

— Не льсти, Адаш, не льсти. Вот спрошу тебя, и пошатнёшься.

— Спроси государь.

— Будешь ли ты целовать крест царевичу Дмитрию?

«Вот оно, прямо в лоб на пороге, — мелькнуло у Фёдора Григорьевича. — Да уж где наша не пропадала, не буду кривить душой. Скажу, как думаю».

— Ведает Бог да ты, государь! Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу князю Дмитрию, крест целуем, а Захарьиным с братией нам не служить. Сын твой, государь, ещё в пелёнках, и владеть нами Захарьиным с братией. А мы уж от бояр до твоего возраста беды видели многие.