Иван Кудинов - Окраина

Он запутался в своих болезненно-отчаянных мыслях, не зная выхода, страдая от собственного бессилия перед сущностью природы, которая произвела его на свет божий, дала жизнь, сделав сильным, возвысив силою над многими, живущими рядом с ним, и она же, Природа, готова лишить его не только силы и власти, но и самой жизни, сравнять со всеми, как и он, смертными… Это его-то, Петра Селиваныча Корчуганова! Нет, нет и нет, пока он жив, он с этим не смирится. Нет!..

Тыча тростью в снег, он пошел напрямик, через сад, огород, к Томи. Протяжно скрипел и оседал снег под ногами. Он прошел несколько шагов, раздумал идти дальше и воротился, с ненавистью глядя на каменный свой дом, с таким тщанием возведенный… Зачем? «А затем! — тотчас ответил не то себе самому, не то кому-то другому, неотступно ходившему за ним, мешающему спокойно и твердо думать. — Затем, что так надо. Так я захотел, Петр Корчуганов! А захочу — и этот дом порушу, по камешку разбросаю и построю, возведу на его месте другой, еще краше и больше. Хошь, из красного кирпича, а хошь — из белого мрамора… Все в моих руках. Все!..»

Потом он вспомнил Ульяну, плосколицую и большеглазую, как богородица, растерянную и в слезах, приходившую просить за сына. Подумал: «Бог с ней, ладно, вычеркну Ваську из списка…» И тут же со странной обидой и сожалением подумал еще: «И как это я раньше не примечал бабу эту, Ульяну Чеботареву, не отличал от других? А ей уже на ильин день полста… Господи, прости меня! — вздохнул надрывно. — Теперь уже поздно… Поздно, поди, уж теперь?..»

Теплым майским вечером, часу в шестом, дежурный офицер Омского кадетского корпуса есаул Кантемиров, осматривая учебные классы, обнаружил в одном из них группу воспитанников, собравшихся тесным кружком у окна. Есаул совсем было уже хотел спросить, почему они тут находятся в неурочное время и чем заняты, как вдруг из класса отчетливо донеслись слова, насторожившие его, он замер в двери, не переступая порога, напряженно вслушиваясь в ровный, глуховатый голос: «…Правительство, позорящее своим существованием русское имя… смотрит на Сибирь как на свою данницу, — негромко читал один из воспитанников, остальные с каким-то жадным интересом и вниманием слушали его, не замечая стоявшего в двери офицера, — смотрит, как на рабыню… превратив эту девственную страну в место ссылки, сделав ее пугалом, громадным острогом, у дверей которого стоит русский царь с кнутом в руке…»

Есаул с изумлением и ужасом смотрел на воспитанника, произносившего эти страшные, крамольные слова, и не верил собственным ушам: нет, нет, это невозможно, этого быть не может здесь, в стенах кадетского корпуса, просто послышалось, померещилось… Однако голос звучал отчетливо, и слова ложились одно к одному, смысл которых все больше становился ясным и поражал есаула своею откровенностью. «Что сделало правительство для Сибири и для образования ее жителей, для развития ее несметных естественных богатств? — продолжал читать невысокий, тщедушного вида воспитанник, держа листы в обеих руках, и голос его при этом слегка подрагивал. Окно, подле которого он стоял, выходило в сторону Иртыша, река была хорошо видна, блестела на солнце; и этот блеск, казалось, отражался на лице и в глазах чтеца. — Хуже чем ничего! Вот уже три века оно только бьет и грабит, грабит и бьет Сибирь…»

Есаул почувствовал, как побежали мурашки по спине, холодом и жаром обдало его от этих слов. А ноги словно приросли к полу. Он узнал чтеца: Самсонов его фамилия. Но у него, есаула Кантемирова, хватило выдержки не обнаружить себя тотчас, а послушать еще, дабы схватить прохвоста за руку, с поличным. «Мозгляк», — подумал есаул, с ненавистью глядя на Самсонова, голос которого звучал все так же ровно и горячо: «Да и не перечтешь всех подлых мер и узаконений, коими петербургское правительство тормозит и убивает развитие…»

Есаул, не желая более безучастно стоять в стороне, резко шагнул вперед и остановился подле собравшихся тут воспитанников, весь пылая, едва сдерживая гнев и подавляя в себе желание пустить в ход кулаки. Воспитанники от неожиданности остолбенели. Самсонов побелел, уставившись на есаула округлившимися глазами.

— Что это? — тихо, с негодованием спросил есаул, указывая на листы, которые Самсонов держал в руке, а руку медленно отводил за спину. — Что это? — еще тише спросил есаул, быстро и ловко перехватывая листы. Самсонов беспомощно пошевелил руками, вид у него в этот миг был обреченным. Есаул глянул на бумаги. — Откуда это у вас?