Иван Кудинов - Окраина

— А то не обидно! — поспешно сказал Антоша, и на круглом веснушчатом лице его отразилась неизбывная печаль. — Он хоть, тятька-то, добрый, напьется, дак не колобродит да не буянит, как вон сосед наш Митроха Устинов, — пытался все же обелить, оправдать отца либо хоть немного смягчить его вину.

— Да, брат, водка до добра не доводит.

— А то доводит! Тятька наш, если б не пил, дак ему б цены не было. Золотые у него руки.

— Именно так, — подтвердил Потанин, вспоминая, как встретился впервые с кузнецом Тягуновым, рыжебородым, молчаливым и медлительным человеком лет сорока. Поражали его тяжелые, кувалдообразные руки, с длинными цепкими пальцами, которыми, казалось, мог он любую железку без особых усилий согнуть, сломать либо сотворить из нее чудо невероятное — работа горела у него в руках. Было это весной. Экспедиция Струве намеревалась через неделю-другую идти в Тарбагатай. Готовились тщательно. Подобрали добрых коней. Вот тогда Потанин и познакомился с Федором Силычем Тягуновым, который помогал снаряжать подводы, подковывал лошадей… Однажды разговорились, и кузнец поделился своею заботой: был у него сынишка, страсть какой понятливый, грамотей мог бы из него выйти, каких в тягуновской-то родове и не бывало… Потанин заинтересовался мальчиком. Пообещал, вернувшись из экспедиции, непременно с ним заниматься. И слово сдержал. Антоша Тягунов был теперь частым гостем у Потанина. Занимался он охотно, с большим усердием. Плату же брать за обучение Потанин отказался, чем смутил и растрогал до слез кузнеца. «Ну, Григорий Николаич, век не забуду вашей доброты! — благодарил Тягунов-старший. — Даст бог — и я в долгу не останусь».

Потанин усадил мальчика за стол, дал ему карандаш и бумагу, ласково подмигнул:

— Что ж, брат Антон, будем сегодня математикой заниматься. Скажи-ка мне, какие арифметические действия ты знаешь. Прошлый раз мы об этом говорили…

Ядринцев улыбнулся, глядя на них, и вышел незаметно. Подумал весело: «Ну вот, приступила Сибирь-матушка и к арифметике!..»

Ядринцев посылал Кате «пудовые» письма, от нее же получал коротенькие, полные холодного равнодушия записки. Должно быть, никак она не могла простить ему внезапного отъезда. Обида сквозила в каждой строке и даже между строк — и письма Катины, суховатые и сердитые, казались еще милее и дороже. Катя сообщала о том, о сем, а в конце письма, как бы между прочим, добавляла: «А за мной тут начал ухаживать один гвардейский поручик…» Или: «Поручик тот, о котором я писала, продолжает оказывать всяческое внимание и домогается моей руки… Что мне делать, ума не приложу?»

Ядринцев не верил ни в какого «гвардейского поручика» (хотя почему бы ему и не быть?), но вида не подавал и отвечал в шутливо-серьезном тоне: «Поступайте, Катенька, по совести и душе — как они вам подскажут. А поручику вашему передайте, что скоро я вернусь в Томск и вызову его на дуэль».

Утром, в половине девятого, Потанин отправлялся на службу. Работа переводчика большой радости на приносила, являясь для него далеко не главным занятием, но отнимала уйму драгоценного времени. А у него еще не обработан экспедиционный материал — фольклорные записи, сведения о горах Ирень-Хабирг и Заир, коллекция растений, собранная в долине Тарбагатая… Как и прежде, два-три раза в неделю приходил Антоша, и Потанин, несмотря на всю свою занятость, давал ему уроки.

Как и прежде, Ядринцев бывал в доме жандармского подполковника Рыкачева, и влюбленный в своего учителя Иннокентий встречал его радостным возгласом:

— Наконец-то, Николай Михайлович! А я уж думал, вы не придете…

— Как же я могу не прийти? — отвечал Ядринцев. — Занятия не отменяются.

Как и прежде, торжественно и чинно проходили в доме Рыкачевых чаепития, и подполковник, скинув мундир и облачившись в легкую домашнюю блузу, благодушно и весело развивал мысль о добре и зле, о долге перед обществом… И Ядринцеву казалось, что неизменные эти разговоры, как и соблюдение других всевозможных мелочей, составлявших неписаные семейные правила, тоже входили в повседневный ритуал рыкачевских чаепитий.

Как и прежде, стояли сухие, солнечные дни. Иртыш отливал слюдяным блеском. И купола собора слепили небесной голубизной… Того самого собора, где хранилось святое знамя Ермака. Всякий раз, проходя мимо собора, Ядринцев с волнением думал об этом, и душа его наполнялась высокими чувствами.

Как и прежде, каждое воскресенье собирались в доме братьев Усовых. Но этот вечер был особенным. Через два дня хорунжий Григорий Усов отбывал к месту новой службы — в Павлодар. И по сему случаю был устроен торжественный ужин с пельменями. Собрались самые близкие, свои. Было шумно, весело. Григорий держался молодцом, хотя по глазам видно — расстроен предстоящей разлукой с друзьями, родными, да и неизвестно еще, что там, в Павлодаре… Федор, посмеиваясь, с шутливой грубоватостью наставлял младшего брата: