Иван Кудинов - Окраина

— Катя, а я уж и не предполагал увидеть вас сегодня!..

— И я не предполагала, Николай Михайлович, — тихо сказала Катя. — Мне надо было зайти по делу… К подруге… неподалеку тут… — смутилась она окончательно и умолкла. Стояла, наклонив голову, не решаясь взглянуть на него. Светлая кофточка, с воздушной кружевной отделкой оттеняла нежную смугловатость шеи и маленького округлого лица, тугая коса переброшена через плечо на грудь, и Катя придерживала ее, перебирая пальцами, — и столько было прелести в этом ее, быть может, непроизвольном жесте, такой свежестью веяло от всей ее девически тонкой складной фигуры, что Ядринцев невольно залюбовался ею, не в силах отвести взгляда.

— Скажите, барышня, — пошутил неловко, — как лучше пройти на Воскресенскую гору?

Катя улыбнулась, коротко глянув на него.

— Как будто вы сами не знаете?

— Знал. Но столько лет прошло… Вот ведь и вас, Катя, я тоже знал совсем другой.

— Тогда мне было всего тринадцать лет, — сказала Катя. — А вы приходили к нам всегда серьезный, с какими-то книгами, и я уже тогда считала вас взрослым.

— А сейчас мы оба взрослые. Вот видите, какие чудеса делает время! Знаете, Катя, и я очень рад, что такие чудеса возможны в жизни…

— Какие? — не поняла она или сделала вид, что не поняла.

— Такие… что мы с вами стоим сейчас рядом. И если захотим, можем подняться на самую вершину Воскресенской горы, во-он к той церкви, и увидеть с нее весь белый свет… Не верите? Тогда я вам предлагаю пари. Прошу вас… Катя! — Он взял ее за руку, Катя быстро и удивленно глянула, но руки не отняла, и они пошли по переулку вверх, к той вершине, которая казалась им сейчас, может быть, самой высокой на земле.

Томск с Воскресенской горы — весь как на ладони. Извилистая Ушайка рассекает город надвое, делит пополам. Вдоль речки, повторяя все ее изгибы, с той и другой стороны тянутся улицы, лепятся огородики у самой воды. Дома сплошь деревянные, но среди них особняком стоят каменные здания, построенные с размахом, как бы даже с вызовом — двухэтажные, с портиками, балконами, металлическими оградами… Неподалеку, в конце нагорной улицы, сразу за домом золотопромышленника Бекетова, поблескивает на солнце озеро Белое. Влево от озера — соляные магазины, а справа — пороховые и винные склады. Здесь когда-то стояла застава — отсюда начинается тысячеверстный Иркутский тракт. Сколько прошло по нему вольного и подневольного люду, сколько надежд и пылких мечтаний рухнуло тут, оборвалось на этом великом и бесконечном пути!..

И кажется Ядринцеву, что видит он с вершины Воскресенской горы не город, не синие затомские дали, а само время, соединяющее собою нынешний и тот далекий, студеный, звенящий день; сквозь морозную дымку летят закуржавевшие, окутанные белым паром кони; и кажется, не князец Тоян сидит в повозке, кутаясь в лисью шубу, а он, Ядринцев, охваченный одной, только одной мыслью: «Скорее в Москву, скорее, скорее!» Он едет к московскому царю на поклон, везет челобитную. Торопится. А путь от Томи до Кремля московского неблизок: день беги — не добежишь, неделю скачи — не доскачешь.

Скорее, скорее! Волнуется князец, Третья неделя подходила к концу… И вот наступило двадцать первое февраля 1604 года. Ударили колокола. Звон донесся из Москвы, эхом отозвался и загудел по лесам, полям и деревням, мимо которых проезжали, по всей России. Звон испугал князца. Он откинул воротник шубы, повернул голову, узко щуря глаза и тревожно поглядывая на деревенский погост, бугрившийся неподалеку, в леске, крутыми сугробами. Ямщик выпростал из собачьей мохнашки руку, размашисто перекрестился: «Многие лета государю нашему…» И лукаво поглядывал на князца.

Звонили по случаю дня воцарения Бориса Годунова. И князец Тоян, проведав про то, успокоился: он ехал с великою просьбой к царю, и праздничный звон, заставший его в пути, был добрым знаком… Ямщик, натянув вожжи, погонял коней и напевал что-то веселое, озорное. Тоян прислушивался, не понимая смысла, и думал о своем: как там, в Сибири, его люди, маленькое племя сибирских татар-еуштинцев? Страдает оно, это племя, от постоянного притеснения ближних и дальних иноплеменников — то киргизы, калмыки, то остяки… Никакой обережи. И уж осталось еуштинцев совсем немного, а ведь еще на памяти князца насчитывалось раза в три больше… Один выход: просить защиты у московского царя. Но как-то примет его русский царь? Да и примет ли, захочет ли разговаривать, слушать ясашного князька?..