Роберт Картер - Меч войны

— Нет, спасибо.

— Не надо так мрачно смотреть на вещи. Вы же не можете с уверенностью утверждать, что произойдёт в такой сложной ситуации, как осада.

— Мне представляется это достаточно простым, мистер Флинт. Мы сдадимся и проследуем обратно в Мадрас под конвоем, или они захватят нас, вырежут наши глаза и языки... Мы — в ловушке, без всякой надежды на спасение.

Хэйден высыпал понюшку на ладонь и вдохнул носом.

— Чем больше я живу, тем больше верю, что пророчества чаще всего сбываются с теми, кто их предсказывает. Поэтому лучшее средство против невезения — оптимизм.

— Я не ожидал таких взглядов от философа-натуралиста, каким являетесь вы, мистер Флинт.

Он вытер ноздри платком и почувствовал, как табак жжёт внутри, где-то за глазами.

— Я не понимаю, почему и как происходит исполнение пророчеств, но опыт убеждает меня в этом. То, что мистики Индостана называют кармой, а мусульмане — кисмет, тоже является эмпирической наукой причины и следствия, постигнутой опытом. Нашей европейской системе мышления ещё предстоит исследовать причины жизненных явлений и научиться предсказывать их. Мы умеем делать это лишь на уровне механики.

Ревел ненадолго задумался и затем сказал:

— Я понимаю, когда вижу висящий груз, заставляющий колебаться маятник, который, в свою очередь, регулирует ход часов. Мы можем с уверенностью сказать, что если сейчас — полдень, то через час будет один час дня. Я думаю, что и в жизни работает тот же самый закон. Стало быть, из этого вытекает, что нас ждёт сокрушительное поражение.

— Так может считать лишь европейская наука.

— Вы считаете, что существуют какие-то иные законы?

— Мой опыт заставляет меня думать так. — Он пожал плечами.

В испепеляющем зное ветер поднимал и закручивал пыль на дворцовом дворе. Его камни были открыты безжалостному полдневному солнцу, но шелест деревьев нарушал обычную тишину этого «часа малых теней».

В прохладных внутренних покоях дворца слышалось журчание фонтанов. Все отдались дремоте. Ясмин же не могла заснуть без вина и вместо этого прошла к балкону, чтобы почитать, но какое-то движение внизу привлекло её взор. Сквозь прорезанный узор белого мрамора она наблюдала за голубым пламенем прозрачных одеяний Хаир ун-Ниссы, стелющихся за нею в жарком дыхании дня. Куртизанка направлялась к покоям набоба.

Ясмин ощутила тяжесть дурных предчувствий. Что-то в этом было не так.

Она знала, какое прекрасное животное представляет собой Хаир ун-Нисса для Мухаммеда. Подобного он не мог получить от жён и наложниц зенаны. Утончённые манеры, владение высочайшим сексуальным искусством, поразительная физическая красота — у Хаир ун-Ниссы было всё это, но было также и нечто большее.

«Контракт с ней был заключён и оплачен Надирой, — думала Ясмин, внезапно осознав, что беспокоило её. — Конечно! Контракт Хаир ун-Ниссы истёк, следовательно, необходимо заключение нового договора. Я откажусь оплачивать эти отвратительные игры, в которые играла Надира. Да благословит меня Бог на справедливое правление, ибо я не опущусь до жестокости и постараюсь без этого оружия оставаться мудрой, сильной и уважаемой женой набоба».

Она закрыла лицо вуалью и надела туфли.

Евнухи на страже расступились, позволяя жене набоба пройти. Звук отодвигаемых засовов на тяжёлой деревянной двери привлёк внимание многих глаз, но все уже привыкли к её походам, и это не обеспокоило никого.

С тех пор как неделю тому назад англичанка впервые пришла в его спальню, Мухаммед ни разу не пытался увидеться со своей женой. Когда Аркали вернулась из покоев набоба, она не стала делиться своими впечатлениями ни с кем.

«Я говорила ей, что подобное самолюбие неприемлемо в зенане, — думала Ясмин, поворачивая за угол. — Здесь мы все — сёстры и должны поверять друг дружке свои печали. Ибо только в единении обретаешь силу».

Она прикусила губу и заглянула в саму себя, опасаясь, что в ней сейчас говорит ревность, но нашла там, к своему облегчению, лишь беспокойство и заботу.

Подойдя ко входу, который вёл в личные апартаменты набоба, она увидела, что через вход протянута шёлковая лента. Два стражника, изнемогая от зноя, красноречиво держали в руках обнажённые мечи, напряжённые от ответственности, которая была возложена на них.

Перед лентой стоял Умар, ждущий приёма. Он повернулся к ней с озабоченным лицом. Оба они чувствовали, что не должны повышать голоса более чем до священного шёпота.