Ольга Рогова - Богдан Хмельницкий

Безотчетный страх охватил польское войско. Все пришло в замешательство, хоругви смялись, ряды совершенно расстроились; напрасно начальники старались собрать свои отряды, всякий летел, сломя голову, куда ему вздумалось, а пушки, вместо того, чтобы удерживать неприятеля, последовали за бегущими. Все, по-видимому, совершенно растерялись, кроме молодого главнокомандующего. Потоцкий удерживал бегущих, старался их успокоить.

– Неужели вы хотите походить на овец? – кричал он. – Если нам суждено умереть, умрем в битве, бегство не спасет нас, а только покроет стыдом ваши головы.

Громкий уверенный голос молодого вождя, его спокойное самообладание отрезвили бегущих. Орудия снова установили на валах, обратили против неприятеля и стали отстреливаться. Перестрелка длилась до вечера. Казаки несколько раз пробовали атаковать обоз, но получали сильный отпор; наконец темнота прекратила битву.

Вернувшись в табор, Богдан нашел там разведчиков, поймавших в степи польского шляхтича в одежде нищего. Это и был пан Райский. Обыскав его, нашли у него письмо к коронному гетману. Это письмо было прочитано в собрании старшин.

– Ну, братья, завтра надо опять ударить ляхов! – сказал Хмельницкий, распуская собрание, – только что-то погода хмурится, как бы не начались дожди.

Хмельницкий был прав: на следующий день погода была пасмурная; свинцовые тучи нависли над степью и угрожали разразиться потоками ливня. Казаки снова штурмовали польский обоз; целых пять часов длилась битва, упорная, страшная, такая, что у жолнеров руки переставали действовать от постоянной работы.

Поляки сделали ошибку, они запаслись ни травой, ни водой. Когда казаки облегли их лагерь, им грозила страшная смерть от жажды.

Вдруг полил дождь: вся степь через несколько часов размокла; пешие и конные вязли в грязи, порох отсырел; битва прекратилась сама собой. Жутко было панам сидеть в лагере. Один из казацких атаманов показал им, высоко подняв над головой, письмо Райского и громко крикнул:

– Гей, панове! Не надейтесь на гетмана, не будет вам помощи, ваш пан посол сидит у нас взаперти. Лучше поскорее сдавайтесь, пока вы еще не перемерли от голода!

Наконец, подъехал к окопам и сам Хмельницкий.

– Не губите себя, панове! – закричал он. Я вам зла не желаю, пришлите кого-нибудь для переговоров, да поскорее, пока не двинулись на вас татары. Потоцкий собрал в своей палатке совет.

– Что делать, панове? – спросил он.

– Что тут делать, – заговорили паны, – надо посылать кого-нибудь для переговоров. Того и гляди нагрянут татары, а от них нечего ждать спасения. – Кого же послать?

– Позвольте мне ехать, панове! – вызвался Чарнецкий. – Я надеюсь уговорить Хмельницкого и склонить его на выгодные условия.

– Смотрите, смотрите! Посол едет! – пронеслось по казацкому табору, когда Чарнецкий в сопровождении трубача, с белым значком приблизился к стоянке казаков.

Кто-то затянул шутовскую песню о ляхах, но Хмельницкий, вышедший из палатки, грозно сверкнул очами на столпившихся казаков и велел им разойтись. – Милости прошу, пан Чарнецкий! – приветливо встретил он посла. – Рад видеть у себя дорого гостя. Прошу не побрезговать на угощении, –прибавил он, вводя его в палатку, – мы живем по походному, по-казацки. Но от горилки пан, как храбрый воин, не откажется?

В палатку набралось несколько знатных казаков и началось угощение.

– Не лучше ли нам приступить к делу? – возразил Чарнецкий.

– Поспеем еще, – успокаивал Богдан.

– Други и товарищи! – обратился он к казакам. – Будем чествовать храброго вождя и знаменитого вояку.

Чарки загремели, всякий спешил сказать что-либо приятное Чарнецкому. Но лишь только он заикался о переговорах, его тотчас же перебивали и заговаривали о другом. В самом разгаре пира Богдан потихоньку сделал знак Брыкалку и вместе с ним вышел из палатки.

– Сейчас же скачи к Туга-Бею! – сказал он. – Сообщи ему все, скажи, что посол польский сидит у меня, и я его не выпущу, затяну переговоры, как можно дольше, на сутки, на двое, а он тем временем, чтобы не дремал. Когда я поляков выпущу из лагеря, пусть идет за ними следом и расправится, как знает.

Брыкалок поскакал к мурзе, а Богдан вернулся к пирующим и снова стал угощать Чарнецкого. До поздней ночи продолжался пир. Чарнецкий не решился заговорить о деле и оставил эти переговоры до утра.

На другой день он вошел к Хмельницкому. На столе снова стояли горилка и закуска.

– Не угодно ли пану опохмелиться? – предложил Богдан.