Ольга Рогова - Богдан Хмельницкий

– Правду он говорит, – толковали в толпе. – Ляхи наши недруги; они заплатят нам неволей, стоит ли помогать им против братьев наших казаков?.. В несколько минут весть о том, что говорил Ганжа, разнеслась по всем лодкам. Все шесть тысяч казаков, как один человек, стали за казацкое дело, побросали знамена, значки, порвали и растоптали их. Шляхтичи, начальники отрядов, попрятались в лодках; они чувствовали, что погибель их неминуема. – Бить изменников! – кричали казаки. – Смерть отступникам!

Барабаш спал в одной из лодок. Услышав шум, он вскочил и схватился за оружие. Кругом он увидел казаков с угрюмыми лицами, с обнаженными саблями. – Он враг церкви святой! – кричали одни.

– Он предатель! – вопили другие.

– Он таил королевскую грамоту! – напоминали третьи.

– Казнил казаков в угодность панам!

Однако никто не решался первым поднять руку на старика. Барабаш стоял бледный, растерянный, предчувствуя, что настал его смертный час. Наконец Филон Джеджалык закричал:

– Что тут долго думать; кто тянет к панам, тот не наш!

С этими словами он с силой вонзил копье в грудь старика, поднял труп его через борт лодки и бросил в Днепр.

Это было только началом. Та же участь постигла и других шляхтичей, их изрубили и побросали в реку. Потом расправились и с казаками, подозреваемыми в преданности панам. Наконец собрали раду и выбрали есаулом казака Кривулю. Новый есаул тотчас послал гонца к Хмельницкому.

Несмотря на то, что было еще очень раннее утро, Хмельницкий уже ходил по лагерю и отдавал приказания. В это время предстал перед ним гонец.

– Регистровые казаки бьют тебе челом, батько! – сказал гонец. – Все мы готовы встать под твои знамена, только распорядись выслать к нам коней. – Кони будут! – отвечал Хмельницкий.

Он тотчас же послал гонца к Тугай-бею, скрытно стоявшему в тылу поляков.

– Скажешь татарину, – наказывал он гонцу, – что все регистровые и пехота перешли на мою сторону. Проси его послать им коней, у татар, ведь, всегда тройной запас.

В польском лагере с самого утра все уже были на ногах, да впрочем в эту ночь никто и не ложился спать, опасаясь внезапного нападения казаков. Потоцкий осматривал войска, Шемберк и Чарнецкий сопровождали его.

– Я снова настаиваю, что надо послать разведчиков, – сказал Чарнецкий.

– Теперь это довольно трудно сделать, – возразил Потоцкий, – при дневном свете их тотчас же изловят, и мы доставим только языка неприятелю… Однако, что это? – сказал он, прислушиваясь. – Как будто конский топот?

Шемберк, всматриваясь в даль, заметил:

– Да, вот и пыль! Это, наверное, барабашевцы! Слава Иисусу! Теперь нам победа легко достанется!

Войска тоже заметили приближающихся драгун и казаков и приветствовали их громкими восклицаниями. По всему лагерю пронеслась весть о прибывшем подкреплении.

– Слава Иисусу! – слышалось со всех сторон. – Теперь разобьем врагов, возьмем в плен самого Хмельницкого и приведен к пану гетману.

Только осторожный Чарнецкий недоверчиво всматривался в приближавшийся отряд и с сомнением в голосе спросил:

– Однако, откуда же они достали коней? Да и кони татарские!

Это простое соображение никому раньше не пришло в голову. Теперь же все с беспокойством смотрели за отрядом.

Барабашевцы, поравнявшись с лагерем, быстро проскакали мимо и направились прямо к казацкому табору.

Поляки не верили своим глазам.

– Это невиданная, неслыханная измена! Они насмеялись над нами. Проклятые казаки, им нельзя верить ни на волос!

В лагере произошло общее замешательство: все кричали, все проклинали; только одни драгуны или, вернее, казаки, одетые в драгунский мундир, стояли мрачные, угрюмые, смотрели туда, куда ускакали барабашевцы. В эту минуту они чувствовали себя тоже русскими, и затаенная ненависть к панам так и просилась наружу.

– Что же, братья, – шептали смельчаки, – долго мы будем против своих же воевать? Если они не побоялись, проскакали мимо лагеря к Богдану, то чего же мы трусим? Эти паны думают, что если они одели нас в немецкое платье, то мы уж и веру свою православную забыли. Не бывать этому, не погубим наших душ!

Хмельницкий на виду всего польского лагеря гарцевал перед своим табором на белом коне с белым знаменем. На знамени красовалась надпись: "Покой христианству". Приблизившись к Богдану, барабашевцы остановились; Кривуля с несколькими выборными соскочил с коней и, отвешивая низкий поклон, проговорил:

– Клянемся тебе, Богдане! Мы пришли служить верой и правдой церкви святой и матери нашей Украине.