Павел Северный - Андрей Рублев

– Ты, старче, и на Воже за Русь супротив татар стоял? – спросил Андрей.

– Нету! В ту осень зверем пораненный в лесу отлеживался. А на Куликовом помыл стариковские руки во вражьей крови. На Куликовом нельзя было не быть. За осиление над Мамаем Господь всем православным скостил самые тяжкие житейские грехи. Куликово поле! – Прохор, задумавшись, замолчал, а Андрей понял, что старик утонул в памяти.

Молчал Прохор долго, отмахиваясь рукой от комаров, и, не выдержав атаки насекомых, попросил:

– Подкинь, человече, на огонь лапника. Гнус жечь по-сильному зачинает.

Андрей выполнил просьбу старика. Огонь в костре, прикрытый свеженаломанными еловыми ветками, попритух, и поползли из него пряди седого дыма, пахнущие горячей смолой. В наступившей временной темноте старик и Андрей не видели друг друга. Прохор закашлялся.

– Давно ли, старче, лесом, как кольчугой, оборонился?

– То, человече, сбылось, когда седина зачала бороду белить. С меня подле омута людское житье началось. Я его изначалье. Из-за боярина я в лесу схоронился. Не загони меня сюда жгучая обида, я бы дельным человеком в народе был – до лесу-то кольчуги ковал. Большой грех у боярина передо мной. От его злой воли жизнь моя сгинула. Годами мне душу обида каленым железом жгла, обучая не прощать обидчика. Обучила. Не ходит больше боярин по Руси. Во весь рост лег в землю. Помог я кончить ему житье. Только не ведаю вот, простил ли меня Господь за содеянное. Но ведаю, что сам себя я простил, замолив грех волчьей жизнью. Утихомирил горестную совесть, и не напоминает она мне, что я душегуб. Мыслю, что бояре во всех бедах Руси повинны, – помолчав, сказал он. – По их разумению, по их лживой изворотливости татары нас оседлали. Не водится в боярстве единства для благости Руси, но у всякого из них водится только гольная забота о своем сытом житье да благе князей, коих из своей родовитости над народом в уделах сажают. Я, человече, от долгой житухи пристал малость. Всяких по благодетели князей перевидал и вдосталь нагляделся, как они с боярами, перед татарами изогнувшись в три погибели в поясном поклоне, живут. На карачках бы ползали, ежели бы черные люди их своей грудью, смелостью и кровью от татарских хваток не вызволяли. Я на монахов за одно с боярами в сердитости пребываю. Бог он Бог и не знаток для нас на небесах, а монахи на земле знатки, шибко знатки, ежели за веру Господню с нас мзду изымают.

Помолчав, Прохор продолжал:

– Ты, человече, слова мои слушай, а запоминай только дельное. Потому сердитость не всегда верностью оборачивается. О боярах с монахами сам не торопясь разберешься и сам, может быть, в лес схоронишься. На слово верь, что в лесу со зверьем легче тропинку житья затаптывать. Ты о Воже меня вопросил. Неужли был в той сече?

– Сподобился за Русь постоять.

– На Воже, человече, Русь первое чудо осиления над врагами явила, а на Куликовом поле его утвердила. Придет время, еще в каком месте вовсе врагов пришибет и скинет с шеи ненавистное ярмо. Вспомнишь меня. Поди, и ты немало слыхивал от людей про Куликово чудо?

– Я, старче, его с зачина до конца повидал. Был на поле. После в Андрониевом монастыре павших богатырей погребал. На том поле я со всей Русью Страшный суд видел наяву. Но вспоминать про него – господи упаси. Святой крови напилось Куликово поле при одолении супостата.

– Стало быть, оба на Куликовом поле выжили!

– Кровью судьба окрестила нас на дожитие.

– А все оттого, человече, что душу Руси не погубишь, потому она во всяком из нас.

Пламя в костре сожгло накиданный лапник и вновь высветлило ступени крыльца часовни. Прохор увидел за спиной Андрея подошедшую Соломонию.

– Ох и тихо ходишь, молодица. Понадобился тебе?

– Рябка принесла, испеченного в золе. Отведайте.

Соломония положила на пенек рябчика.

– Заботишься обо мне, ласковая.

– Дозволь Андрея спросить!

– Спрашивай.

Соломония, выйдя под огонь, прищурившись, спросила:

– Ты вепрей видал, Андрей?

– Доводилось.

– Тут недалече я доброго зверя выглядела. Может, пособишь осилить его?

– Пособник я в таком деле не бывалый.

– Обучу тебя. Пригодится. Дело нехитрое, ежели смекалка водится. Может, пойдешь?

– Пойду.

– Так я разбужу. Доброго тебе сна, дедушка.

Поклонившись, Соломония потерялась в темноте.

– Смелая молодица, – проговорил старик. – Слыхал, поди, пошто с сестрой осередь нас очутилась?

– Не слыхал.

– Тоже боярская воля зло содеяла. Татары у боярина дочь выглядели да и забрали, а он ее выменял на пригожесть девственных Соломонию и Мелитину.