Павел Северный - Андрей Рублев

Который день в церквах правят молебны о ниспослании здравия недужному святителю. С полудня сегодня поднялась баламуть от слуха о неизбежной кончине митрополита, а потому к закату у кремлевских стен – огромные толпы, и над ними дымкой клубится на морозе людское дыхание. Мерзнут люди и озлобленно галдят. Перекидываются с монахами, попами и кметами обидными вопросами со всякими подковырами. Но кметам приказано молчать и от обиды не вступать в пререкания. Слушать и молчать, будто не к ним людские вопросы. Монахам и попам в Кремль вступать можно, а людям путь заказан. А почему так князь решил, кметам думать не хочется, им на морозе тоже холодно…

Все ниже нависает над Москвой молодой месяц, скоро зароется в шерсти ближних лесов.

В Чудовом монастыре во владычных покоях преют в шубах бояре, епископы и игумены. На просторах Кремля чернота от монашества, ибо не вхожи во владычный двор…

По пустому коридору, ведущему в опочивальню митрополита, размашистой походкой ходит князь Дмитрий. Дойдя до двери в опочивальню, он иной раз задерживается у нее, прислушивается, но ничего, кроме монотонного чтения монахом Деяний апостолов, не слышит.

Дмитрий Иванович ходит, нахмурившись и наклонив голову. Одолевают князя воспоминания о митрополите-наставнике. Почитает его, ибо от него услышал слово житейской мудрости, а не от отца с матерью. С малолетства митрополит возле его жизни. Суровый, скупой на слова наставник, не терпевший любого несогласия. Нередко хозяину Москвы, юному княжичу, перепадали щелчки наставника за упрямство и своевольничанье. Это Алексий учил бояться бояр, особливо тех, что в заморской цветастой парче, а когда князь обзавелся своей бородой, наказ митрополита помог научиться по глазам бояр угадывать их тайные замыслы.

С утра князь сегодня шагает по коридору. Знает, что в любой миг может не стать живого наставника. Князь сознает, что смерть митрополита всколыхнет Церковь. Найдутся такие ее ревнители, что мечтают прибрать ее к своим рукам. Начнут именем Бога смущать людям разум, чтобы поколебать власть Дмитрия не только в Московском княжестве, а и во всей Руси. Зная об этом, Дмитрий по совету наставника предпринял свои меры. Митяй по его слову принял монашество, князь намерен его объявить митрополитом и получить на то благословение византийского вселенского патриарха Нила.

Меры приняты, но Дмитрия тревожит, что последние два дня Алексий допускает к себе только игумена, отца Сергия Радонежского. Москва судачит о том, как ночью Сергий явился в Кремль с горящим смоляным факелом, и дивится, что волчьи стаи на дорогах не посягнули на жизнь игумена и его спутников. Слышал об этом князь от воевод и бояр и догадывался, что эта молва идет оттого, что люди ищут чуда, преклоняясь перед праведностью игумена.

Князя заботила не молва, а реальность бесед с глазу на глаз митрополита и игумена. Князя беспокоило, что Сергий мог согласиться-таки заступить место митрополита. Это для Руси было бы чудом, но князь был почти уверен, что Сергий даже теперь не сделает уступку воле умирающего. Московскому князю нужна покорная его воле Церковь, а будет ли она покорна княжеской воле при митрополите Сергии? Князю необходим во главе Церкви свой послушный митрополит, без прозорливости и мудрости, коими награжден игумен Сергий.

Отворилась дверь опочивальни, приковав к себе внимание князя, вышел из нее монах, а следом за ним появился Сергий и поманил князя рукой. Дмитрий Иванович поспешно подошел к нему, а Сергий сказал:

– Живет волей Всевышнего! Кличет тебя, княже!

В опочивальне полумрак. Пахнет уксусом и теплым воском. Посередине горницы лежанка с больным. Перед иконой Нерукотворного Спаса горят две лампады, а свет от них желтится на бледном лице митрополита, похожем на сухую бересту, исцарапанном морщинами. Дмитрий подошел к лежанке. Глаза митрополита прикрыты, и на лице шевелятся только губы, и кажется, что они не могут выпустить слова, хотя те упорно просятся.

Больной дернулся, будто испугался чего-то, открыв глаза, увидел Дмитрия. Скользнула по его лицу слабая улыбка, из шевелящихся губ наконец вырвались слова:

– Княже! Митенька, родимый!

Дмитрий рухнул на колени, схватив протянутую руку больного, несколько раз прижался к ней губами. Старец шептал, голос его прерывал свист в горле:

– Смилостивился Господь. Дозволяет мне, грешному рабу, покинуть житье на земле.

Помолчав, тяжело дыша, митрополит выкрикнул: