Уго Фонте - Дегустатор

Мы собрались во дворе на первый спектакль актеров из Падуи. Воздух был насыщен ароматом роз. То и дело мелькали светлячки, горя желанием принять участие в празднестве. Кресла поставили напротив двух декораций, расписанных облаками, птицами и цветами, которые прекрасно сочетались с висячими садами на заднем плане. Миранда была вся в белом, если не считать ожерелья из ослепительных изумрудов и изящной золотой короны. Что бы она ни чувствовала, а может, как раз благодаря своим переживаниям, моя дочурка в жизни не была так прекрасна. Когда она заняла свое место рядом с Федерико, зажглись факелы, и мы увидели потрясающее зрелище. Целое море изысканных дам, обилие сверкающих драгоценных камней, масса привлекательных мужчин, и все это на фоне великолепия природы — в общем, не бледное отражение рая, а настоящий источник вдохновения для небес! Из уст публики, польщенной тем, что она стала частью столь дивного зрелища, вырвался общий восторженный вздох.

Опьяненный счастьем, я откинулся на спинку кресла — и вдруг увидел в окне дворца лицо Томмазо. Меня это так поразило, что я чуть не свалился. Тут заиграли флейты и барабаны, и я отвел от него глаза, устремив их на сцену. Когда наконец настала тишина, на подмостки вышли актеры, одетые богами, и попросили природу показать ее богатства. На сцену выбежали другие актеры, наряженные львами, ягнятами, котами и собаками, и стали вместе танцевать. Звери пропели Федерико с Мирандой любовные песни и воззвали к богам, дабы те благословили брачный союз и сделали его плодородным.

Они ушли со сцены, и декорации повернулись, открывая взору серию картин, которые предполагалось использовать во время представления. На одной из них была изображена монастырская келья для истории Боккаччо о монашке, которая потеряла свою плетку или что-то еще, я точно не помню. Я был совершенно рассеян и все думал о том, зачем к нам пожаловал Джованни и не затевает ли Томмазо какую-нибудь глупость. Потом снова были танцы, еще одна комедия, а в конце два громадных грифа вытащили на сцену золоченую карсту, в которой сидела Миранда. Все произошло так естественно и гладко, что я даже не заметил, когда она покинула зрительское кресло. Она сидела в золоченой карете на фоне холма, поросшего деревьями и прекрасно дополнявшего висячие сады, которые уже сами по себе были совершенством.

Я посмотрел, наблюдает ли из окна Томмазо, но там никого не было, и я выругал его про себя за то, что он испортил мне удовольствие. Господь всемогущий! Такое случается лишь раз в жизни, и я хотел запомнить каждую подробность. Как жаль, что отец и моя дорогая матушка не могли разделить мою радость! Potta! Я хотел, чтобы это зрелище видел весь мир! Я бы даже Витторе освободил, чтобы показать ему, как его ядовитые слова превратились в чистое золото.

Миранда взяла в руки лиру, и мелодия полилась, словно нежный ручеек. Закрыв глаза, Миранда запела о любви — такой сильной, что человеческому сердцу ее не вынести. В ее неистовом огне сгорает не только сама певица, но и ее возлюбленный. И лишь после смерти, освободившись от плоти, они смогли соединиться. Когда смолой последние звуки, Миранда открыла глаза и чуть приподняла голову, словно пытаясь узреть души, улетающие в черное звездное небо над нами. Потом склонила голову, грифы уволокли карету со сцены, и последнее, что мы увидели, была призрачно-бледная шея Миранды. Я глянул на окно. Томмазо плакал.

Под аплодисменты гостей Федерико встал с трона и повернулся к нам лицом.

— Она лучше всех актрис из Падуи! — радостно заявил он.

Все снова захлопали.

— Mangiamo! [61] Пленительно! — крикнул герцог и пошел вместе с Мирандой в банкетный зал.

О самом содержании песни никто не сказал ни слова.

Если бы я не видел этот зал каждый день в течение пяти лет, я бы его не узнал. С потолка свисали люстры с сотнями свечей. Столы были покрыты тонкими льняными скатертями, а вместо подносов на них стояли золотые тарелки. Оформлением занимался Граццари, и он даже салфетки велел сложить в виде цветов. Как только гости расселись, трубы возвестили о том, что сейчас подадут всевозможные яства. О первом блюде я уже упоминал. На второе подали жареную зобную и поджелудочную телячью железы, печенку в баклажанном соусе с ломтиками тонко нарезанной копченой ветчины и дыни, а также горячие блюда. Поскольку стояло начало лета, мясо было нежное и сочное, особенно крольчатина. Кроликов, специально выращенных для этого случая, подали с кедровыми орешками. Ломтики жаренной на вертеле телятины плавали в собственном соку. Септивию, естественно, полагалось произнести речь.