Уго Фонте - Дегустатор

Я молил Бога, чтобы Томмазо смирился со свадьбой, но в глазах у него появилось загнанное выражение, и он опять принялся грызть ногти. Когда я пытался с ним заговорить, он отворачивался. Томмазо ненавидел меня и Федерико одинаково сильно, однако пока он не трогал Миранду, меня это не волновало.

В разгар приготовлений я узнал, что мой отец умирает. Герцог Федерико дал мне разрешение навестить его, и как-то утром после завтрака я поехал к отцу. Как же у меня полегчало на душе, когда я оставил позади город с его суетой и поскакал по лугу с высокой травой, пахнущему цветами, деревьями и весенней свежестью!

В детстве отцовский дом казался мне высоким, как башня, но с каждым моим визитом он становился все меньше. Теперь это была лишь корявая выпуклость на фоне пейзажа, которая скоро сравняется с землей. Отец, всегда такой высокий и гордый, лежал на гнилой соломе — слепой, почти недвижный, скрюченный от боли и покрытый язвами. Его сотрясал душераздирающий кашель, над ним витал запах Смерти.

Вся моя злость испарилась, и я встал у кровати на колени, взяв его руку в свою.

— Папа! — прошептал я, желая всей душой хотя бы на миг избавить его от страданий.

Рот у него дрогнул. Я склонился над ним. В ноздри мне ударило зловонное дыхание.

— Как там Витторе? — шепнул он.

Витторе! Боже милостивый! Неужели нельзя хоть раз подумать о ком-то другом?!. Но разве он мог? Когда у нас погибла целая отара из-за того, что Витторе совершенно не заботился об овцах, отец свалил вину на соседа. Когда Витторе обвинили в изнасиловании, отец сказал, что девчонка врет, потому что он отказался на ней жениться. Когда Витторе стал разбойником и начал промышлять на большой дороге, отец рассказывал всем, будто он работает курьером. Когда он бежал в Испанию, отец заявил, что Витторе присвоили чин генерала. Мой отец трудился под проливными дождями и палящим солнцем, отбиваясь от тучи москитов, невзирая на усталость и болезни. Его грабили соседи и обманывали те, кому он служил. Витторе отлынивал от работы, врал, занимался грабежом, насиловал — и отец любил его за это. Что я мог ему сказать?

— Он процветает, — ответил я.

Отец приподнял голову и, раскрыв тонкие губы и обнажив два жалких черных корня в бледно-розовом рту, прохрипел:

— Я знал. Знал!

И вновь умолк.

— Он каждый день спрашивает о Витторе, — сказали мне соседи.

Они принесли мне чашку minestra и хлеб. Глядя, как я ем, они ощупывали мою одежду, особенно новую шляпу с пером. Им хотелось узнать о моей жизни во дворце.

— Там действительно такие красивые женщины, как все говорят? — спросил один. — У тебя есть своя собственная кровать? Сколько человек спит в одной комнате?

— Я не хочу, чтобы моя одежда ввела вас в заблуждение. Я живу не лучше, чем все вы.

— Мало того, что он как сыр в масле катается, — заметил один из крестьян, обращаясь к другому, — так он еще и врет!

Тогда я сказал им, что постели во дворце прохладные летом и теплые зимой.

— Мы едим сколько хотим. Мало того — мы пьем вино за каждым обедом! — похвастался я.

— Я же вам говорил! — воскликнул недоверчивый сосед.

Я сказал, что Федерико дарит любимым слугам драгоценности на Пасху, а работа у меня — не бей лежачего. Потом похвалился, что Федерико часто спрашивает мое мнение по разным вопросам, и придумал несколько баек про принцев из Индии и странных африканских животных.

— У нас есть единорог, и он одновременно мужского и женского пола.

Когда принесли minestra, мускулы у меня на шее напряглись, а горло сжалось, как всегда во время еды. Но меня так увлекли собственные небылицы, что только после того как я съел половину похлебки из зерна, брокколи, фенхеля и базилика — тот самый супчик, которым мама кормила меня в детстве и благодаря которому я заработал постоянную ноющую боль в желудке, — я вздохнул с облегчением. Осознав, что этот вздох вырвался из моего собственного горла, я разразился слезами. Крестьяне смущенно смотрели на меня, а женщина, сварившая суп, заявила, что готовила его с любовью, и, если я плачу, это не ее вина.

Отец закашлялся. Я повернулся к нему. Щеки у меня были залиты слезами воспоминаний, сердце переполнено прощением.

— Babbo! — прорыдал я, подумав, что нам еще не поздно стать друзьями, как это положено родственникам.

Он не смотрел на меня. Он смотрел мимо пустых гнезд, прилепившихся к стропилам на потолке, мимо трещин в крыше — на небесный рай.

С тех пор как герцог объявил о свадьбе, у меня появилось желание привезти отца во дворец, чтобы он увидел, как Витторе ожидает казни, в то время как я выдаю дочку замуж. Однако Господь не исполнил мою мечту. Отец отвел от меня глаза и закрыл их навсегда.