Эфраим Баух - Иск Истории

Древнееврейское понятие «диврей аямим» («события дней») и положило начало вообще феномену Истории, долженствующей быть правдивой и сохраниться во времени, ибо осенена она была Божьим присутствием в каждом своем слове, а перед Ним смерти подобно – лгать.

Отсюда и понятие «Священное Писание». В первую очередь, Библия потрясает тем, что ничего не утаивает, не ведет двойную бухгалтерию, памятуя сказанное Богом Моисею – ничего не прибавлять к Его словам и не убавлять: «Познал я, что все, что делает Бог, пребывает вовек; к тому нечего прибавлять и от того нечего убавлять…» (Экклезиаст гл.3,14).

Письмо в знаке закрепляет исчезающее. Так возникает История, и пытающаяся ее осмыслить – философия. Но в этом феномене есть и некое обратное движение. Как говорит Деррида: «..именно падением мысли в философию была зачинена История». Усилие историка направлено на концентрацию «письма». Однако любое концентрированное письмо обнаруживает обратный эффект – рассеивание (по Деррида – «диссеминация») смысла и значения, стоит ему включиться в «механизм» цитат, то есть в некую концентрированную мысль иного ряда.

Цитата мгновенно уводит от генеральной линии письма, намеченной историком или философом. В определенной степени это подобно общей теории относительности Эйнштейна, когда благодаря тяготению видимый свет звезды искривляется, и реальное место звезды оказывается не там, где мы ее видим. Так вся архитектоника западной культуры зиждется не на застывшем неколебимом фундаменте. Она нетождественна самой себе, как образ отраженной звезды.

Это несовмещение дает зазор. Этот зазор порождает «репрессивную метафизику» европейской классической философии, легко и преступно переходящую в идеологию.

Язык же сопротивляется любой метафизической архитектурно выстроенной системе. Так он ведет себя в цитате или ссылке, которая, по сути – мгновенный проем, даже пролом, через который врывается иная система идей, иная цепь доводов и выводов, оттеняющая, исправляющая, а, главное, вводящая сомнение какому-либо непререкаемому постулату типа «этого не может быть, потому что это не может быть никогда». В конце концов – последнее слово не за Кантом, Гегелем, Хайдеггером, и пока философ жив, надежда последнего слова – за ним.

Изначально письмо возникло, как некая «игра», как некое подобие вольной борьбы между сознанием и собственным его беспамятством. Игра началась черканьем камня по камню и, через высекаемые в камне иероглифы, пришла к начертанию на коже и папирусе легко стираемой «чернильной» краской, пережившей тысячелетия.

Оттесняемое главными игроками – языком и речью – в немую прислужницу, незаметно присутствующего секунданта, письмо через тысячелетия выходит на передний план, подобно рабу, ставшему властителем.

Речь «стирается» в миг своего рождения.

Знак вступает в поединок с вечностью.

Этот феномен метафорически или даже, скорее, метафизически выражен в главной Книге еврейской Каббалы «Зоар», где Всевышний выбирает знак, на котором будет возведен мир, и все 22 буквы ивритского алфавита (алеф-бейт) выстраиваются к Нему в очередь, и каждая расхваливает свои достоинства.

Взаимоотношением языка, речи и письма усиленно занимался Жан Жак Руссо. Этому посвятили жизнь такие ученые, как Филипп Де Соссюр, Леви-Стросс, Роман Якобсон, о котором до утра мог говорить герой стихотворения Маяковского Теодор Нетте. В невероятных условиях нашего бывшего отечества в этом деле сумел стать знаковой фигурой Юрий Лотман.

В речи присутствует автор. В письме – только знаки его имени. Потому читатели с большим любопытством ищут фото автора. Ибо без зрительного образа автор только подразумевается, скрывается, быть может, и не существует вообще – и в этом для читателя – уловка.

Письмо не как чудище Франкенштейна, а как чудо, восстает на своего создателя – язык, речь. Письмо становится самодовлеющим феноменом со своими особенностями и внутренними законами развития. И вместе с тем оно на жизнь и на смерть связано с языком, который все время пытается письмо подавить, выставить его второстепенным, вспомогательным, служкой в храме.

Речь подстерегает будущее опасностью ораторства, ораторий, массового «ора». Письмо – единственное и неотвратимое доказательство нашего прошлого существования. Но его привилегированный, тиранический, всепроникающий статус ныне вполне может разрушиться, обнаружив свои пределы.

Несмотря на все провидческие возможности человеческого ума и интуиции, будущее – это чистая страница, к которой бесстрашно и наивно прикасается перо и пишет текст, не ощущая нависающего над собой дыхания грядущего, полного угроз.