Эфраим Баух - Иск Истории

В 1949 году, еще находясь в отлучении, Хайдеггер продолжает разрабатывать тему упадочничества Запада под влиянием вторжения техники в Бытие. И тут он отстраненно, словно человек с иной планеты, а, по сути, с предельным цинизмом единственный раз упоминает о массовом уничтожении: «Сельское хозяйство является теперь механизированной пищевой промышленностью. По своей сути это то же самое, что производство трупов в газовых камерах и лагерях смерти, то же самое, что экономическая блокада и доведение до голода страны, то же самое, что производство водородной бомбы».

Хайдеггер ставит в один ряд закатывание в банки овощей, производство трупов в газовых камерах и реакцию превращения водорода в гелий.

Причем если водородная бомба указывает на ее создателей и воспринимается как преступление против будущего человечества, то в тени ее остаются в спасительном неразличении и безвестности те, кто с таким усердием занимался производством трупов.

В те первые годы после войны Хайдеггер продолжает начатую им в 1943 году тему «лесной просеки и тропы». В 1947 году предмет его размышлений рождает текст «Проселок. Из опыта думанья».

Думанье – «о человеческой сущности».

«Простое теперь еще проще прежнего. Извечно то же самое настораживает и погружает в покой...» – пишет Хайдеггер.

Спрашивается: что же было прежде? Гибель, гибель, боль, которую не исчерпать веками. Кого настораживает «то же самое»? Нас? После Шоа от какой «человеческой сущности» еще отрекаться? Кого погружает в покой?

И все это говорит Хайдеггер, вспоминая которого держишь в уме простой, «проще прежнего», вопрос: кто развязал две мировые бойни?

О каком покое говорит Хайдеггер, ссылаясь на желание любимого им средневекового немецкого мистика Мейстера Экхарта – «Оставить мир в покое». Да ведь потомки мистика и соотечественники философа не оставили мир в покое, а чуть не отправили его в тартарары.

Современный взрыв антисемитизма в Европе побуждает каждого, кто не разучился мыслить, обдумать «дело» Хайдеггера.

Его принципу «настойчивого вопрошания» противостоит иной, иудейский – вгоняющий в депрессию, но единственно продуктивный способ вопрошания.

В XX столетии старая пушкинская формула несовместности гения и злодейства была отменена самим ходом вещей.

Примером такой совместности служит судьба Мартина Хайдеггера – великого немецкого философа и рядового члена национал-социалистической партии – до последних мгновений ее издыхания.

Степень поистине «потусторонней», каменной глухоты Хайдеггера попытался после встречи с герром профессором выразить в стихотворении «Тодтнауберг» выживший в аду Пауль Целан.

Поэт произносил стихи из «Фуги смерти» – о старом германском Гросс Мейстере.

Но ни одна жилка не дрогнула на профессорском лице.

Назревавший и ожидаемый прорыв в осмыслении историей и философией бездны войны и уничтожения (Шоа-ГУЛаг) произошел в 60-е годы, точнее, во Франции 67-68 года, когда весь мир потрясли шесть дней войны Израиля с арабскими странами, завершившейся его ошеломляющей победой. Это были дни и ночи, когда евреи во всех уголках мира внезапно вновь, в который раз, предстали абсолютно беспомощными перед собственной судьбой к радости, раздувающей ноздри антисемитов: «Ну, теперь наконец-то жидам – хана». Не забуду их опавшие, словно из них выпустили воздух, лица, впавшие в прострацию при сообщении о полном разгроме арабских стран.

Это были дни и ночи, когда явно слышалась поступь Истории, ее судьбоносное шествие, восстанавливающее справедливость в море лжи, вливаемой нам в уши и затыкающей нам рты.

На фоне этого исторического потрясения студенческие волнения в Париже выглядели не столь впечатляющими. Тем не менее, они обозначили весьма важный поворот в мировой философии. Именно в те годы вышли в свет книги Жака Деррида «Письмо и различие», «О грамматологии», «Голос и феномен», книга Мишеля Фуко «Слова и вещи», книга Жака Лакана «Письмо», книга «Различие и повторение» Жиля Делеза.

Внезапно выяснилось, что «созрело» новое поколение мыслителей, родившихся в конце 20-х – начале 30-х годов, встретивших войну в возрасте 10-13 лет.

В пространстве русского языка это течение философии, названное, как это всегда бывает, весьма приблизительно – «постструктурализм» или «постмодернизм», открылось, примерно, через 40 лет. Уже обросшее традицией и ставшее неотменимой частью мировой философской мысли, это течение в русском пространстве обсуждается, как новость, ставится под сомнение или вызывает восторг.