Исай Калашников - Гонители

Таян-хан сидел на полу, покрытом толстым войлоком, зевал, открывая белые ровные зубы. Сквозь зевоту добродушно проворчал:

— Никому нет от тебя покоя, Джамуха.

— Хан Тэмуджин захватил улус кэрэитов!

— Ну? А вы говорили, что он разбит.

Он, кажется, не поверил Джамухе. Но зевать перестал. Телегу потряхивало, за спиной хана колыхалась занавеска цветастого шелка. Слегка повернув голову к занавеске, он сказал:

— Гурбесу, ты слышишь? — Не дождался ответа, внезапно оживился. Кто-то что-то говорил сегодня о Ван-хане. Татунг-а, ты не помнишь?

— Нойон Хорису-беки рассказывал, что зарубил какого-то самозванца.

— Разыщи сейчас же Хорису-беки.

Из-за занавески вышла Гурбесу, села рядом с ханом. Легкий шелк халата соскользнул, обнажив белокожее колено. Тонкими пальцами с розовыми длинными ногтями она неспешно поправила полу халата, ее глаза с поволокой смотрели утомленно.

Пришел Хорису-беки, рассказал, что за человека зарубил на берегу речки Некун-усун.

— Это был Ван-хан, — сказал Джамуха — Эх, ты!..

— Неладно вышло, Хорису-беки, — укорил Таян-хан. — Поезжай, привези его голову. Если это Ван-хан, я велю оправить его череп серебром — одним в утешение, другим в назидание.

— Великий и мудрый хан, владетель кэрэитов сам для себя уготовил гибель. Своими руками вскормил Тэмуджина. — Всегда бойкий на язык Джамуха с трудом подбирал слова, в голове неотступно вертелось: "Ван-хан мертв.

Мертв". — А теперь по силе с Тэмуджином мало кто сравнится.

— Ты хочешь сказать: он становится опасен для моего улуса? — спросил Таян-хан, поглаживая тугие щеки.

Пола халата снова сползла с колена Гурбесу, и кожа ее тела притягивала взгляд Джамухи, раздражала своей неуместностью. «У-у, бесстыдная тангутская потаскуха!» Сказал громче, чем следовало бы:

— Во всей великой степи теперь вас двое. Есть еще меркиты. Но они больше не страшны хану Тэмуджину. Свои жадные взоры он направит сюда.

Гурбесу скучающе потянулась.

— Что может сделать с нами какой-то Тэмуджин…

— То же, что он сделал с Ван-ханом, — резко сказал Джамуха.

— Ха, так я и поверила! Да что они могут, монголы Тэмуджина? Дикий сброд. Неумытые, непричесанные, от каждого на два алдана разит запахом грязи и пота.

— Светлая хатун, я тоже монгол, но, как видишь, не грязнее… Джамуха хотел сказать «не грязнее тебя», но сдержался:

— не грязнее других. Кроме того, хатун, трусливого и глупого как ни умывай, ни причесывай, во что ни одевай, ни умнее, ни храбрее не сделаешь.

В юрту вошел сын Таян-хана Кучулук. С порога спросил:

— Вы уже все знаете?

— Да, сын, знаем. Джамуха вот говорит: Тэмуджина нам надо опасаться.

— Таян-хан вопросительно посмотрел на сына.

— А сколько у Тэмуджина воинов? — Кучулук сел рядом с Джамухой.

— Посчитайте сами Кэрэитский улус в его руках — это около тридцати тысяч воинов. — Джамуха загнул палец. — До десяти — двадцати тысяч воинов можно набрать в улусе Тэмуджина. — Загнул второй палец. — Слышно, его поддерживают хунгираты, горлосцы и другие племена. Это еще десять тысяч.

Если он даст оружие рабам-татарам — еще около десяти тысяч. — Джамуха сжал кулак, поднял, показывая всем. — Вот. Если Тэмуджин захочет, он посадит на коней до семидесяти тысяч воинов.

Джамуха умышленно приумножил силы своего анды, про себя он убавил количество почти наполовину, но и этого — он знал — достаточно будет Тэмуджину, чтобы заставить трепетать любого владетеля.

— Семьдесят? — Таян-хан недоверчиво покрутил головой — Неужели семьдесят? Татунг-а, неси свои бумаги, посмотрим, за кем из нойонов сколько воинов записано. Но и без записей знаю: ни семидесяти, ни пятидесяти тысяч у меня не наберется. Если бы не отделился Буюрук…

— С тобой будем мы, — напомнил Джамуха.

Бросив на него быстрый взгляд, Таян-хан ничего не сказал, углубился в размышления. Телега тряслась и скрипела. «Ач! Ач!» — покрикивали на волов погонщики и щелкали кнутами. Гурбесу, оскорбленная невниманием, привалилась спиной к стене юрты, сбросила чаруки, разглядывала босые ноги с круглыми желтыми пятками.

— Отец, у Тэмуджина войско разноплеменное, — проговорил Кучулук. Если хорошо ударим, разбегутся.

— Наконец слышу голос мужчины и воина! — похвалила его Гурбесу.

Таян-хан обернулся, мягко, но настойчиво попросил:

— Поди скажи, чтобы остановились на дневку.

Она вдела ноги в чаруки, недовольно дернула вытянутыми вперед и слегка вывернутыми губами, ушла. Таян-хан побарабанил пальцами по голенищу гутула, расшитого кудрявыми завитками узоров, сдержав вздох, сказал: