Исай Калашников - Гонители

— А-а, попался!.. Брат, дай его мне.

— Бери. — Хан тронул коня, за ним поехали Мухали и Субэдэй-багатур.

— Сейчас же снимай доспехи! — крикнул Хасар.

Итурген покорно стянул с головы шлем, стащил с плеч куяк. Передав доспехи нукерам, Хасар выхватил меч, коротко взмахнул и с потягом рубанул Итургена.

Когда в курень примчался дозорный и заорал во все горло «Враги!», Нилха-Сангун презрительно бросил:

— Трус! Кучка нукеров Хасара показалась тебе тысячным войском?

— Какая кучка? Не меньше шести тысяч воинов идут на курень! Сам посмотри!

Вдали, над сопками, вспухло темное облако пыли. С той стороны, побросав стада, скакали пастухи и близкие дозорные. Нилха-Сангун велел бить тревогу, сам побежал в шатер отца. Ван-хан, худой, длинный, тоже смотрел на облако пыли, качал седой головой.

— Горе нам, сын… Обманулись мы с тобой, ох, как обманулись!

— Неужели Тэмуджин?

— Кто же еще? — Ван-хан сердито дернул плечами.

К шатру бежали нойоны, их нукеры, воины, на ходу натягивая доспехи, пристегивая мечи. Женщины хватали ребятишек и тащили в юрты. Вскочив на чьего-то коня, Нилха-Сангун понесся по куреню, подымая и подгоняя людей.

Бегом покатили телеги, окружая ими курень, потащили скатки войлоков и мешки с шерстью — укрытие для хорчи — стрелков.

А на сопках вокруг куреня уже маячили всадники. Передовые сотни неторопливо, будто возвращаясь домой, двинулись на курень. И вдруг сорвались, рассыпались, с устрашающим ревом кинулись к тележным укрытиям.

Навстречу им взметнулась туча стрел, и воздух загудел от стонущих звуков свистулек. Не доскакав до телег, воины Тэмуджина выпустили по две-три стрелы, повернули коней, умчались, оставив убитых и раненых. Нилха-Сангун облегченно передохнул. Но в это время другие сотни полезли на курень с противоположной стороны. Нилха-Сангун поскакал туда, увлекая за собой воинов. Отбили. Но воины Тэмуджина бросились на курень рядом. Одни отскакивали, другие налетали, и невозможно было предугадать, в каком месте ударят в следующий раз. Нилха-Сангуну и его воинам некогда было утереть пот со лба. И только темнота принесла передышку.

Все нойоны собрались в шатер Ван-хана. Горел светильник. Хан, словно озябнув, тянул к нему руки. Пальцы слегка подрагивали. Халат свисал с худых плеч крупными складками.

— Послали за помощью в другие курени? — спросил он.

— Куда пошлешь? — Нилха-Сангун отдернул полог шатра.

В густой темноте вокруг куреня волчьими глазами светились огни.

Ван-хан не поднял головы, не мигая смотрел на пламя светильника.

— Эх, отец, не мы ли просили тебя — добей Тэмуджина! Пожалел…

— Что говорить о прошлогоднем снеге, сын… Курень мы, кажется, не удержим. Не сдаться ли нам?

Нилха-Сангун подскочил.

— Никогда! Никогда я не склоню голову перед Тэмуджином! Хочешь моей смерти, убей лучше сам.

— Помолчи, Нилха-Сангун!.. Безмерно устал я от всего…

Посидев в глубокой задумчивости, Ван-хан вдруг поднялся, потребовал коня.

— Я поеду к Тэмуджину.

Нилха-Сангун пробовал удержать его, но хан молча сел в седло и один, без охраны, поскакал в стан врага.

Ван-хан не знал, о чем будет говорить с Тэмуджином, ему просто нестерпимо захотелось увидеть его. Караулы Тэмуджина заставили его спешиться, окружив тесным кольцом, будто пленника, повели меж ярко пылающих огней к палатке. Перед входом он остановился, собираясь с мыслями, но его грубо подтолкнули в спину древком копья.

В окружении ближних нойонов Тэмуджин сидел на войлоке, уперев руки в колени подвернутых под себя ног. Взгляд, устремленный на Ван-хана, был холоден, жесток.

Ван-хан ехал сюда, надеясь увидеть того Тэмуджина, которому он отдал часть отцовской любви. Но перед ним был другой Тэмуджин, какого он еще не знал, — чужой, надменный, недоступный.

— Садись, хан-отец.

Привычное «хан-отец» прозвучало сейчас как скрытое издевательство, и Ван-хан с тоской подумал, что приехал напрасно.

— Ты пришел просить о милости?

— Нет. — Ван-хан медленно покачал седой головой, — я приехал в последний раз посмотреть тебе в лицо. Я любил тебя, Тэмуджин.

Дрогнули рыжие усы, обнажились белые зубы хана, собрались морщины у глаз — он смеялся беззвучным смехом.

— Я ощутил твою любовь, хан-отец, когда ты прижал меня к горам.

— Ты забываешь добро и хорошо помнишь зло.

— Я помню все, что надлежит помнить. Поэтому, хан-отец, не убью тебя.

Дам тебе шатер, коня, дойных кобылиц. Живи. Но свой улус отдай мне.