Иван Ольбрахт - Никола Шугай

— Слава Иисусу Христу, — поздоровался Никола, входя в избу. В голове у него били молоты.

— Слава навеки, — откликнулась колдунья. — Ты Никола Шугай.

Никола даже не удивился, откуда она его знает.

— Я знала, что ты придешь. Надо было прийти раньше, Никола Шугай. Уже три дня и три ночи я жду тебя.

Никола ничего не видел вокруг, только колдуньины блестевшие зрачки.

— Тебя отравила ведьма. Напоила тебя змеиным отваром.

В сознании Николы промелькнула старая Алена, ее жидкие седые космы, торчавшие из-под платка. Вспомнилась ночь, когда к нему приходила Эржика.

— Я выведу змеиный яд.

Зрение Николы странно обострилось, но он видел только колдунью, точно больше ничего не существовало на свете. Вот она набирает сковородкой из печи пылающие угли и ставит их посреди избы.

Сейчас выйдет змеиный яд. Огонь его выгонит.

Она дала ему выпить что-то.

— Молись!

Никола про себя твердил «Отче наш», а ворожея, бормоча заклинания, бегала кругом него, вертясь, точно детский волчок. Все громче звучали заклинания… Никола видел только глаза колдуньи. Его вдруг страшно сдавило внутри. Казалось, все внутренности лезут наружу вместе с душой. И вот Никола увидел, что его тошнит змеями. Маленькие и большие змейки тянутся из его рта к сковородке и исчезают во всепожирающем жару. Николой вдруг овладела безграничная слабость.

— Теперь ты здоров. Иди на чердак и ложись спать. Утром встанешь совсем крепкий.

И верно, поутру проснулся Шугай здоровехонек. Майданская ворожея — великая колдунья.

— Спасибо тебе, — сказал на прощанье Шугай и дал ей горсть денег.

— Спасибо и тебе, Никола Шугай.

Ушел Никола в лес в заброшенную хижину. В тот день убил он самую большую медведицу, какую только встречал в жизни.

— Гей! — закричал он, увидев ее шагах в трехстах на лесной тропинке. Медведица поднялась на дыбы. Никола выстрелил ей в брюхо. Зверь повалился на старый бук, царапая кору лапами.

В этот день все кругом было ясно и весело. Сердце Николы наливалось радостью.

Но слишком был силен наговор Алены Дербачихи. Снова начались рези в животе, одолела горячка. Николу бросало то в жар, то в холод. В такой холод, что не согреться было перед ярким огнем бесчисленных полен, что с натугой подбрасывал Никола в очаг. Чуть задремав, Никола вдруг вскакивал, кругом ему виделись языки пламени, казалось — горит вся хижина. Рассвет, скорей бы рассвет!

…Было это утро или уже день? Никола не знал. Он знал только, что надо итти.

— Итти, итти, итти, — бесконечно повторял Никола, шаря овечий тулуп и с трудом натягивая его. — Итти, итти, итти, — с усилием внушал он себе, выходя на мороз и точно боясь забыть это самое важное слово.

…Зворец. Никола вошел в первую избу.

— Я Никола Шугай. Приведите кого-нибудь, кто умеет писать.

Мгновение — и он остался один. В избе земляной пол. Большая русская печь. Из-за трубы выглядывают какие-то дети. Казалось — они принадлежность печи. Еще какой-то громадный бесформенный предмет заполняет избу, едва оставляя место для кровати и стола. Никола долго щурил глаза — что ж это такое, господи боже мой? Наконец разобрал — ткацкий станок!

Появился человек с карандашом и куском бурой бумаги от табака. Это, верно, тот, грамотный. Из сеней таращили глаза хозяин, хозяйка и еще какие-то люди.

— Пиши, — сказал Никола и продиктовал:

— Приезжай вылечить меня. Если кто-нибудь узнает, где я, — помрут оба твои сына. Никола Шугай.

— Отнесите в Воловое к доктору.

Никола кивнул людям, которых он видел как сквозь туман.

— Это Зворец?

— Зворец, — ответил грамотей.

— Если узнают, где я, выгорите дотла.

И Никола потерял сознание. Его последней мыслью было: «Все кончится хорошо. Бог мне помогает».

Окружному врачу стыдно. Нестерпимо стыдно. Он правит своей двуколкой, занятый невеселыми мыслями. Страшное дело! Который раз уже едет он этой жуткой дорогой? На самый верх, на Греговище, потом вниз, в долину Тереблы — четыре часа езды да еще час пешком. И все это для того, чтобы лечить бандита. Комическое положение! Тема для водевиля, для глупейшего водевиля! Но что же делать? Ну ладно: угроза разбойника мало реальна, надеяться на товарищей — гиблое дело (доктор вспоминает кое-что из собственного опыта), не такой это народ, чтобы хранить верность за гробом и лезть в опасность по приказу Николы, когда его не будет в живых. И все-таки — подумать только об ответственности, о безопасности детей и об истерике, которую закатит жена, если ей рассказать все. Ну ясно, и он заражен всеобщим психозом страха перед «всесильным и вездесущим Шугаем». Но теперь-то он знает Шугая, знает, что никто не станет за него мстить. А тогда? Как было выговорить жене это страшное имя?!