Андрей Расторгуев - Атака мертвецов

Мортиры с той и с этой стороны завязали дуэль. Германцы, пытаясь накрыть русские орудия, стали забрасывать их позицию «чемоданами». Били очередями. Снаряды летели со страшным воем, вколачиваясь в дрожащую, словно в предсмертных конвульсиях, землю. Рвались в неимоверном грохоте, черных столбах дыма и вырванного грунта, подлетающих, казалось, к самому небу. Зрелище не для слабонервных. На психику давит будь здоров, хлеще свиста пуль или хлопков шрапнелей. Борис, впервые попавший под обстрел «чемоданов», испытал первобытный, нечеловеческий ужас. Безотчетная паника, страх – не перед смертью даже, а перед полным уничтожением – погнали прочь от нарастающего воя. Потеряв самообладание и последние капли здравого рассудка, он, подхваченный животным страхом, бежал сломя голову. Куда – и сам не знает. Слышал только этот приближающийся рев, который владел всем его естеством. Лишь когда впереди грохнуло и выросли огромные кусты разрывов, понял, что бежит именно в ту сторону, куда упали снаряды…

К вечеру стали подходить части 2-й бригады. А с утра финляндцы всем фронтом пошли в решительное наступление. Потери от артиллерийского огня были большими, но стрелки взяли хороший темп и энергично продвигались к Малиновке. На холм перед ней вдруг открыто выехали четыре германских орудия. Это заметил капитан Колонтаевский, только что со своей батареей переменивший позицию. Он как раз вскарабкался на дерево, которое облюбовал под наблюдательный пункт. Освободив одну руку, поднял бинокль. Увидел, что немцы уже развернулись, и быстро скомандовал:

– Шестьдесят! Трубка шестьдесят! Батарею… Правое!..

Батарея только-только закончила построение параллельного веера. Солдаты суетились у орудий, спеша выполнить команды. А капитан поторапливал:

– Пять патронов, беглый… огонь!

Первый же залп точно накрыл немцев. Нулевая вилка [67]– завидная удача для артиллериста. Вражеская батарея погибла, не успев ни разу выстрелить. К вечеру через нее прошли стрелковые цепи, захватив окраину Малиновки. После боя Сергеевскому довелось побывать на уничтоженной батарее. На пути к ней повсюду лежали трупы стрелков, целые и разорванные попаданиями «чемоданов». Немецкие орудия стояли заряженными, хотя затворы на двух из них были еще открыты. Вся положенная прислуга, по пять человек на орудие, лежала мертвая на лафетах или рядом, на земле. Сзади, в тридцати шагах, валялись убитые лошади в шестерочных упряжках и ездовые. Лишь одна раненая лошадь уныло стояла среди своих погибших собратьев, как единственный признак жизни на умершей батарее. Все деревянные части орудий были буквально изрешечены шрапнелью. В спицах колес Борис насчитал по тридцать-сорок пробоин. Было понятно, что батарея умерла практически мгновенно. Немудрено, коль скоро на нее за считаные секунды обрушился целый ливень из десятка тысяч пуль [68]!

Вскоре из штаба армии прибыл капитан Колесников, назначенный временным начальником штаба бригады. Функции Бориса на этом были исчерпаны, и он отправился обратно в штаб корпуса. Генерала Стельницкого перевели на пост начальника 58-й пехотной дивизии. Вместо него бригаду возглавил генерал Волкобой, с которым теперь и предстояло работать Сергеевскому.

Штаб 3-й бригады размещался в покосившейся, невзрачной лачуге, стоявшей на отшибе, у южной околицы какой-то небольшой деревушки. Сергеевский и Семенов насилу ее нашли. Кого ни спросят, все отвечают по-разному. То на один дом укажут, то на другой. Но везде их встречало пустое пепелище. В итоге выяснили, что лишь накануне, днем, штабу пришлось дважды переезжать с места на место, поскольку деревянные халупы, которые он занимал, загорались от упавших поблизости снарядов.

Зайдя в дом, Сергеевский огляделся. Тесная комната. Небольшой грязный стол под окном, рядом две грубо сколоченные табуретки. В углу, возле нетопленой печки, ютится крестьянская кровать, на которой лежит генерал. Офицеры штаба удобно разместились на ворохе прелой, дурно пахнущей соломы, брошенной прямо на земляной пол. Все знакомые лица, кроме недавно назначенного генерала.

Волкобой выглядел плохо. Страшно худой, с почерневшим лицом, он медленно поднялся с кровати. Согнулся, словно не мог выпрямить спину, да так и выслушивал рапорт Сергеевского, тяжело дыша и болезненно покашливая. Позже Борису сказали, что генерал страдает астмой. Особого радушия командир бригады не проявил, отделавшись дежурной фразой: «Добро пожаловать», – и снова завалился на кровать.