Андрей Расторгуев - Атака мертвецов

Правда, иной раз она граничила с простодушной наивностью.

– Нет ли у вас жалоб? – как-то спросил Борис одного пленного. – Никто не обижал?

Вполне обычный вопрос, который задавался каждому в конце допроса.

– Есть жалоба! Обидел меня один офицер, – неожиданно заявил немец, заставив Сергеевского удивленно вскинуть брови. – Когда шел призыв из резерва, он оскорбил меня. Обошелся грубо. Обозвал в моем собственном доме…

– Постойте. Так это было на германской территории?

– Так точно, господин капитан. Прошу вас возбудить это дело…

Пообещав, что непременно разберется, Борис приказал стрелку-конвоиру забрать пленного и привести следующего. Пока ждал в одиночестве, зашел казак, вольноопределяющийся из конвоя командира корпуса. Поздоровался, попросив разрешения присутствовать при допросе. Несмотря на свой огромный рост и слегка неотесанный вид, этот казак был довольно хорошо образован. Окончил университет в Германии, прекрасно владея немецким. Сергеевский, не видя совершенно никаких причин для отказа, разрешил ему остаться.

Очередной пленный оказался довольно пожилым и на редкость неразвитым немецким батраком, тоже из резерва. Даже грамотой не владел, как, впрочем, и какой-либо ценной информацией. Поэтому ничего толкового не рассказал, зато по наивности своей вдруг добродушно заявил:

– Слава богу, что в плен меня взяли пехотинцы, не казаки.

– Почему же «слава богу»? – спросил Борис, весело глянув на казака, который все это время молча стоял рядом.

– Господин офицер шутит? – искренне удивился солдат. – Ведь попадись я казакам, уже не смог бы разговаривать с господином офицером. Они бы сразу меня съели!

От прежней веселости не осталось и следа. Сергеевский не на шутку разозлился на этого простофилю. Не сдержавшись, крикнул:

– Что за вздор ты несешь!

Нет, сегодня ему определенно везет на ненормальных. Но второй подряд – это уж слишком. Попробовал доказать пленнику его дремучесть:

– Ты ведь даже не знаешь, как отличить казака от неказака.

Но тот неожиданно парировал:

– О нет, уж этому я обучен. У казаков здесь красная полоса, – и провел пальцем по наружной стороне своей штанины.

Вольноопределяющийся вдруг поставил ногу на свободный табурет, громко бухнув сапогом, и откинул шинель.

– Смотри сюда! Видишь? – грозно выкрикнул по-немецки, показывая свой лампас.

У пленного глаза полезли на лоб. Он побелел, сжался и затрясся всем телом. Пытаясь что-то сказать, беззвучно двигал челюстью, шлепал губами, но так и не смог произнести ни слова. Лицо выражало полное отчаяние.

Казак медленно приблизился, несколько раз обошел германца, рассматривая бледную, дрожащую фигуру чересчур мстительным, плотоядным взглядом. Потом повернулся к Борису, встал смирно и на немецком же четко произнес:

– Ваше высокоблагородие! Нам он вряд ли сгодится. Стар и худощав. Хорошего жаркого не выйдет.

Подхватив игру, Сергеевский закричал тоже по-немецки:

– Не рассуждать! Мы на войне. Бери, что дают! Повозражай здесь еще!

Пленный буквально подпрыгнул от ужаса. Голос у него все-таки прорезался, и бедолага завопил:

– Что же я сделал дурного? Господин офицер, сжальтесь! У меня трое детей!

– Веди его к коменданту, он мне больше не нужен, – перешел Борис на русский, обращаясь к стрелку-конвоиру. Тот стал выталкивать пленного за дверь.

– Простите, ваше высокоблагородие, теперь и я вижу… Если его вот так и вот так обрубить, выйдет еще недурной кусок! – продолжал издеваться казак, для пущей наглядности сопровождая свои слова жестами.

Жестокая шутка? Возможно… Слишком уж взбесила Бориса только что услышанная клевета. Хотя бы так отплатил он за то гнусное вранье, которое враг внушал своим солдатам и распространял среди населения.

Последним в этот день Сергеевский допросил немца, которого специально оставил «на закуску». Его почти у самой границы захватили разведчики 1-й бригады, ходившие за Распуду. Там они наткнулись на германский отряд человек в тридцать, пробиравшийся к русским позициям, расположенным севернее местечка Рачки. Завязался бой. Почти всех немцев перебили, захватив только двух уцелевших солдат и русско-подданного поляка из крестьян, жителя приграничной деревни. Последний был у немцев проводником. За это ему грозила смертная казнь, и Бринкен приказал предать крестьянина корпусному суду по обвинению в измене.

Но в виновности старика засомневались – и военный следователь, который опрашивал его, и председатель суда генерал Дон [66], обратившийся к Борису с просьбой постараться допросом пленных установить истину. Крестьянин уверял, что германцы взяли его в проводники силой, а он умышленно навел их на засаду. Видел, когда незадолго до этого проходил неподалеку, как русские разведчики обустраивались на опушке леса. И стрелки подтверждали, что проводник вел германцев как-то странно, по открытой местности, зорко всматриваясь в лесок, точно ждал, когда начнется пальба. При первом же выстреле он бросился на землю, почему и уцелел.