Андрей Расторгуев - Атака мертвецов

– Так, значит, – подал голос Палеолог, – это конец Германской империи?

В ответ он слышит уверенный голос царя:

– Германия устроится, как ей угодно, но императорское достоинство не может быть сохранено за домом Гогенцоллернов [63]. Пруссия должна стать снова простым королевством. Не так ли, дорогой мой посол?

– Германская империя в том виде, в каком ее задумали, основали и как ею управляли Гогенцоллерны, столь явно направлена против французского народа, что я, конечно, не буду выступать на ее защиту. Было бы большим облегчением для Франции, если бы силы германского мира не были сосредоточены в руках Пруссии…

За непринужденной беседой время летит незаметно. Пользуясь тем, что император задумался, Палеолог бросил быстрый взгляд на большие напольные часы, приютившиеся у книжного шкафа. С удивлением отметил, что разговаривают они уже больше сорока минут. Что-то вдруг вспомнив, Николай говорит:

– Мы должны думать не только о непосредственных результатах войны; мы должны заботиться также и о завтрашнем дне. Я приписываю большое значение поддержанию нашего союза. Дело, которое мы желаем совершить и которое уже стоило нам стольких усилий, будет прочно и длительно только в том случае, если мы останемся сплоченными. А раз мы сознаем, что работаем для мира всего мира, нужно, чтобы наше дело было прочно.

Его глаза снова горят священным, совершенно мистическим огнем. И опять никакой театральности. В одухотворенном лице, во всей позе императора некая романтическая приподнятость. Он выглядит вполне искренним. Старается скорее скрыть свое волнение, затушеваться, нежели выставлять это все напоказ.

Николай встает. Предложив собеседнику еще папиросу, говорит непринужденно, самым дружеским тоном:

– Ах, дорогой мой посол, у нас будут великие общие воспоминания. Помните ли вы начало войны? Ту тревожную неделю, что предшествовала ей? Чего стоят одни личные телеграммы, которыми обменивались мы с императором Вильгельмом. Ни одного мгновения он не был искренен. В конце концов, сам запутался в своей лжи и коварстве… Так могли бы вы когда-нибудь объяснить себе телеграмму, которую он мне послал через шесть часов после того, как мне было от него передано объявление войны? То, что произошло, на самом деле непонятно. Не знаю, рассказывал ли я вам об этом… Была половина второго ночи на второе августа. Я только что принял вашего английского коллегу, который принес мне телеграмму короля Георга, умолявшего меня сделать все возможное для спасения мира. Я составил с сэром Джорджем Бьюкененом известный вам ответ, заканчивавшийся призывом к вооруженной помощи Англии, поскольку война была уже навязана нам Германией. По отъезду Бьюкенена я отправился в комнату императрицы, уже бывшей в постели, чтобы показать ей телеграмму короля Георга и выпить чашку чая перед тем, как ложиться самому. Я оставался около нее до двух ночи. Затем, чувствуя себя очень усталым, я захотел принять ванну. Только что я собрался войти в воду, как мой камердинер постучался в дверь, говоря, что должен передать мне телеграмму: «Очень спешная телеграмма, очень спешная… Телеграмма от его величества императора Вильгельма». Я читаю и перечитываю телеграмму, повторяю ее себе вслух и ничего не могу в ней понять. Вильгельм думает, что от меня еще зависит возможность избежать войны?.. Он заклинает меня не позволять моим войскам переходить границу… Уж не сошел ли я с ума? Разве министр Двора, мой старый Фредерике, не принес мне меньше шести часов тому назад объявление войны, которое германский посол только что передал Сазонову? Я вернулся в комнату императрицы и прочел ей телеграмму Вильгельма. Она захотела прочесть ее сама, чтобы удостовериться. И тотчас сказала мне: «Ты, конечно, не будешь на нее отвечать?» Боже, конечно же, нет… Эта невероятная, безумная телеграмма имела целью, без сомнения, меня поколебать, сбить с толку, увлечь на какой-нибудь смешной и бесчестный шаг. Случилось как раз напротив. Выходя из комнаты императрицы, я почувствовал, что между мной и Вильгельмом все кончено и навсегда. Я крепко спал… Когда проснулся в обычное время, я почувствовал огромное облегчение. Ответственность моя перед Богом и перед моим народом была по-прежнему велика. Но я знал, что мне нужно делать.

– Я, ваше величество, объясняю себе несколько иначе телеграмму императора Вильгельма, – позволил заметить Морис.

– А посмотрим ваше объяснение, – с готовностью весело согласился Николай.