Андрей Расторгуев - Атака мертвецов

– Не спеши, – резонно заметил ему Буторов. – Еще нахлебаешься этого добра…

Под Сувалками шли тяжелые бои. Далекая канонада была слышна даже здесь. Думали, со дня на день и до второй линии дойдет очередь повоевать. Но у командования, как выяснилось, были свои планы. Ставке потребовалось перебросить подкрепления к Варшаве. Туда и приказано было направить сначала 2-й, а потом и 4-й корпус. Правда, они находились в двух переходах от станции посадки, Олиты. Поэтому перевозка заняла чертовски много времени, вызывая постоянные напоминания и упреки со стороны начальства.

Пятого октября 4-й корпус был включен в состав 2-й армии, но в Варшаву смог прибыть лишь после восьмого числа, почти через неделю после официального переподчинения. Только санитарный отряд Буторова никуда не поехал. Его перевели в 57-ю дивизию, которая до этого состояла при 4-м корпусе, а теперь должна была усилить понесший большие потери 3-й Сибирский корпус.

Экстренный поезд за считаные минуты домчал Палеолога до Царского Села. На станции его ждал автомобиль. Здесь ехать-то меньше четверти лье.

Пересекли пустую площадь, где перед парком взметнула к небу свои расписные купола небольшая церковь, излюбленное место молитв императрицы. Подкатили к Александровскому дворцу. Морис в полной парадной форме проследовал за церемониймейстером, одетым не менее роскошно – расшитая золотом ливрея так и вспыхивает на нем, вся играя бликами света.

Хоть это и совершенно частный визит, все равно посол иной державы должен придерживаться протокола и выглядеть подобающе, коль скоро его ждет прием у самодержца Российской империи. Сегодня утром Сазонов предупредил:

– Государь примет вас в четыре часа. Официально он ничего не имеет вам заявить, но желает побеседовать с вами с полною свободой и откровенностью.

Миновав гостиную императрицы, пошли по длинному коридору с дверями, ведущими в личные покои государей. Они приоткрыты. В проеме Палеолог мельком увидел небольшую внутреннюю лесенку, по которой взбегала камеристка, придерживая юбку аккуратными пальчиками. В конце коридора последняя гостиная и комната дежурного флигель-адъютанта, князя Мещерского. Здесь ждать не заставляют. Арап в пестрой одежде, несущий дежурство у кабинета его величества, почти тотчас открыл дверь.

Кабинет небольшой. Одно окошко, пара кожаных кресел, диван, покрытый персидским ковром, два стола – письменный с ящичками да поменьше, заваленный картами, – книжный шкаф с портретами да бюстами на полках.

Император идет навстречу, приветствуя радушно и чуть застенчиво. Запинается, как обычно, на первых словах, но потом разговаривается и продолжает гораздо свободнее:

– Прежде всего сядемте и устроимся поудобнее, потому что я задержу вас надолго. Возьмите, пожалуйста, это кресло у стола. Вот папиросы. Турецкие. Я бы не должен их курить. Тем более они подарены моим новым врагом, султаном [62]. Но они превосходны. Да у меня других и нет… Позвольте мне взять карту… И теперь поговорим.

Закурив папиросу и предложив огонь Морису, император задул спичку, аккуратно положив ее в большую хрустальную пепельницу на краю стола.

– За эти три месяца, что я вас не видел, совершились великие события, – перешел он к делу. – Чудесные французские войска и моя дорогая армия дали такие доказательства своей доблести, что победа уже не может ускользнуть от нас. Конечно, я не строю никаких иллюзий относительно тех испытаний и жертв, которых еще потребует война. Но уже сейчас мы имеем право и даже обязаны посоветоваться друг с другом о том, что бы мы стали делать, если бы Австрия и Германия запросили у нас мира. Заметьте, что для Германии действительно было бы очень выгодно вступить в переговоры, пока ее военная сила еще представляет угрозу. Что же касается Австрии, то разве она уже не истощена вконец? Итак, что же мы стали бы делать, если бы Германия и Австрия запросили у нас мира?

Когда-нибудь этот разговор должен был состояться. Так почему не теперь? Мнение правительства Франции на этот счет Морису хорошо известно.

– Вопрос первостепенной важности, – неторопливо начинает он, – это знать, сможем ли мы договариваться о мире и не явится ли необходимым диктовать его нашим врагам. Какова бы ни была наша умеренность, мы, очевидно, должны будем потребовать у центральных империй таких гарантий и таких возмещений, на которые они никогда не согласятся, если только не будут принуждены просить пощады.