Герман Матвеев - Семнадцатилетние

— Ну, а может она выйти замуж за другого? — спросила Аня.

— Если она очень старая, то не стоит.

— Не шутите, Константин Семенович, я серьезно спрашиваю вас.

— Так ведь мы только что говорили об этом. Если она жива, здорова и еще не старая, — жизнь свое возьмет.

— Но ведь это будет оскорблением памяти отца, то есть ее мужа!

— Почему? Она может пронести до самой смерти светлую память о нем, но если она еще молода и полюбила хорошего человека…

— Нет, нет… Я не согласна с вами. Два раза любить нельзя!

— Думаю, что вы ошибаетесь. Живой любовью можно любить только живого человека. Мертвый в этом не нуждается. Когда я лежал в госпитале и дела мои были плохи, я заранее написал своей жене письмо о том, что если она останется без меня, то… Я много о чем ей написал, в том числе и о замужестве.

— А что она? — вырвалось у Нади.

— Она не читала письма. Оно было написано как завещание, на случай моей смерти, и, когда мои дела пошли на поправку, я его сжег.

Аня слушала учителя с мучительно напряженным вниманием…

Остальную часть времени она работала молча, но по выражению ее лица Константин Семенович видел, что разговор их не пропал даром.

Так оно и было. Решение пришло само, и Аня даже досадовала, что она не додумалась до этого раньше. Закончив работу, девушка попрощалась с учителем и вместе с Надей спустилась вниз.

— Пойдем ко мне. Ты мне поможешь, — сказала она, одеваясь.

— А что?

— Я не совсем согласна с Константином Семеновичем, — начала она рассуждать сразу, как только они вышли на улицу. — Знаешь, о чем я подумала. Папа — мой отец. Я обязана его любить, какой бы он ни был. Это так! А кто он для нее? Никто! Посторонний человек. Ведь они познакомились, когда она уже окончила школу. А раньше? Они даже не знали друг друга. Они записались в загсе? Ну, так что? Они могли разойтись и опять стали бы чужими. Наконец, они просто могли бы и не встретиться в жизни и даже не знали бы друг о друге…

Надя очень смутно понимала, о чем говорит Аня. Под словом «она» подразумевалась Ольга Николаевна, но почему «она» стала незнакомой своему мужу, Надя не могла уловить.

— Пускай так! — продолжала Аня. — Она хочет развестись с папой и выйти замуж за другого. Пускай! Я не имею права приказывать, если ей не дорога его память. Но для меня отец всегда останется отцом. Он у меня один, и самый дорогой… Ты понимаешь, Надя? Я тебе не умею объяснить! — с досадой сказала она, видя круглые глаза подруги. — Ну, вон идет какой-то дядя. На той стороне. Видишь? С бородой. Кто он тебе? Никто. Пойди с ним в загс, запишись, и он будет муж. Поняла? А через месяц разведись, и кто он тебе будет? Никто. Опять не поняла? Ну и молчи!

Вернувшись домой, Аня вместе с подругой принялась действовать… В комнате матери было много вещей отца. В первую очередь Аня открыла шкаф, сняла с вешалки два отцовских костюма и перенесла их в свой шкаф. Перебрала белье и отложила все отцовские вещи, вплоть до носовых платков. Потом принялась за книги.

Надя деятельно помогала подруге. Теперь она догадалась, что Аня считает себя единственной наследницей отца, и решила отделиться от Ольги Николаевны.

Когда все было пересмотрено и перенесено, Аня обратила внимание на большую картину в золоченой раме, висевшую над кроватью матери.

— Эту картину папа очень любил. Помоги, Надя.

Они залезли на кровать и с трудом сняли картину.

— Теперь все, — вздохнула с облегчением Аня.

Вернувшись с работы и увидев полный разгром в комнате, Ольга Николаевна сначала испугалась. Первая мысль была: «воры». Услышав в соседней комнате голоса, она бросилась туда.

В комнате дочери от перенесенных вещей был такой же беспорядок. Девушки, стоя на стульях, вешали картину.

— Аня, что это значит?

Дочь, не торопясь, опустила картину, спрыгнула со стула, стряхнула с себя пыль и деловито сказала:

— Пойдем, мама.

Они перешли в комнату Ольги Николаевны.

— Мама! — ледяным тоном сказала Аня. — Если тебе не дорога память о папе, то ты свободна. Выходи замуж или делай, что тебе нравится. Но я не могу допустить, чтобы кто-нибудь чужой смел трогать папины вещи. Вот и все!

Теперь Ольга Николаевна поняла, в чем дело, почувствовала внезапную усталость и опустилась на стул. Она долго, с какой-то грустной улыбкой смотрела на дочь, словно давно ее не видала.

— Анюта! Какая ты у меня еще глупенькая! — с ласковым упреком сказала Ольга Николаевна.

— Мама, я не буду с тобой больше ссориться, — ответила Аня. — Можешь меня считать дурой, но я много думала и окончательно решила.