Чарльз Диккенс - Тайна Эдвина Друда [litres]

Окончание речи мистера Грюджиуса носило столь же обрывистый характер, как ее начало и продолжение; метнув свой вопрос в Эдвина, он неожиданно замолчал, хотя слушателю могло показаться, что он едва дошел до середины.

– Я бы сказал, сэр, – запинаясь, начал Эдвин, – раз уж вы адресуете этот вопрос мне…

– Да, – сказал мистер Грюджиус, – я адресую его вам, как лицу компетентному.

– В таком случае, сэр, – смущенно продолжал Эдвин, – я бы сказал, что картина, нарисованная вами, более или менее верна. Мне только кажется, что вы очень уж сурово судите несчастного влюбленного.

– Весьма вероятно, – согласился мистер Грюджиус. – Весьма вероятно. Я очень суровый человек.

– У него, может быть, нет желания, – сказал Эдвин, – выказывать перед другими свои чувства. А может быть, у него нет…

Тут Эдвин умолк, не зная, как кончить фразу, и молчал так долго, что мистер Грюджиус еще во сто крат усилил его затруднение, внезапно заявив:

– Совершенно верно. Может быть, у него нет.

После этого наступило общее молчание, причем молчание мистера Баззарда объяснялось тем, что он спал.

– Его ответственность тем не менее очень велика, – проговорил наконец мистер Грюджиус, глядя в огонь.

Эдвин кивнул, тоже глядя в огонь.

– Он должен быть уверен, что никого не обманывает, – сказал мистер Грюджиус, – ни себя, ни других.

Эдвин снова прикусил губу и продолжал молча смотреть в огонь.

– Он не смеет делать игрушку из бесценного сокровища. Горе ему, если он это сделает! Пусть он хорошенько это поймет, – сказал мистер Грюджиус.

Он выговорил все это без малейшего выражения – так помянутый выше приютский мальчишка мог бы отбарабанить два-три стиха из Книги Притчей Соломоновых [10] Часть Библии, состоящая главным образом из сентенций нравоучительного характера; заучивание их наизусть считалось в Англии времен Диккенса обязательным элементом воспитания детей. , – но было что-то почти мечтательное в его манере (во всяком случае, для столь практического человека), когда вслед за тем он погрозил пальцем пылающим в камине углям и снова умолк.

Но ненадолго. Все еще сидя на своем стуле, прямой как палка, он вдруг хлопнул себя по коленям, словно внезапно оживший деревянный болванчик, и сказал:

– Надо прикончить эту бутылку, мистер Эдвин. Позвольте, я вам налью. Налью также Баззарду, хоть он и спит. А то он, пожалуй, обидится.

Он налил им обоим, потом себе, осушил свой стакан и поставил его на стол донышком кверху, как будто прикрыл только что пойманную муху.

– А теперь, мистер Эдвин, – продолжал он, обтирая губы и пальцы носовым платком, – займемся делами. Недавно я послал вам заверенную копию завещания, оставленного отцом мисс Розы. Содержание его и раньше было вам известно, но я считал необходимым вручить вам копию – таков деловой порядок. Я бы послал ее мистеру Джасперу, но мисс Роза пожелала, чтобы копия была направлена непосредственно вам. Вы ее получили?

– Да, сэр. Все правильно.

– Вам следовало уведомить меня о получении, – сказал мистер Грюджиус, – дела, знаете ли, всегда и везде дела. А вы этого не сделали.

– Я сегодня хотел вам сказать, сэр. Еще когда только вошел.

– Это не деловое уведомление, – возразил мистер Грюджиус. – Ну да уж ладно, сойдет и так. Но вы, вероятно, заметили в этом документе краткое упоминание о том, что завещателем было устно возложено на меня еще одно поручение, которое мне представляется выполнить, когда я сочту это наиболее удобным?

– Да, сэр.

– Мистер Эдвин, только что, когда я глядел в огонь, мне пришло в голову, что сейчас для этого самый подходящий момент. Поэтому я прошу вас уделить мне минутку внимания.

Он вытащил из кармана связку ключей, выбрал, поднеся ее к свету, нужный ключ, затем со свечой в руке подошел к бюро или секретеру, отпер его, нажал пружинку потайного ящичка и достал оттуда маленький футляр, в каких ювелиры обычно держат кольца; судя по размеру, он был предназначен для одного кольца. Зажав футляр в руке, мистер Грюджиус вернулся на свое место. Рука его слегка дрожала, когда он затем поднял футляр и показал его Эдвину.

– Мистер Эдвин, это кольцо с розеткой из бриллиантов и рубинов, изящно оправленных в золото, принадлежало матери мисс Розы. Его в моем присутствии сняли с ее мертвого пальца, и не дай мне Бог еще когда-нибудь увидеть такое горе, такое отчаяние, какое я видел в тот раз! Я очень суровый человек, но для этого я недостаточно суров. Посмотрите, как ярко сияют эти камни! – Он открыл футляр. – А ведь глаза, которые сияли еще ярче, которые столько раз с гордостью и радостью любовались этим кольцом, давно уже истлели в могиле! Будь у меня хоть капля воображения (чего у меня нет, как вам известно), я бы сказал, что в долговечной красоте этих камней есть что-то жестокое.