Джек Лондон - Избранные произведения. Том I

Но подождите, — как бы возражая ему, продолжала она, не выпуская его руки. — Я хочу еще сказать. Я помню Дика, все наше прошлое, но я так же не забываю о нем, таком, какой он сейчас, и думаю, каким он будет потом. Я не могу примириться с мыслью, чтобы кто-нибудь пожалел моего мужа, чтобы вы жалели его, а ведь вы должны его жалеть, раз я сознаюсь, что люблю вас больше. Вот почему я так быстро беру обратно все свои слова. Вот почему я не знаю…

Я бы сгорела от стыда, если бы кто-нибудь пожалел Дика за какой-нибудь мой поступок. Право же, умерла бы. Ничего страшнее я не могу себе представить, как Дика, вызывающего жалость. Ни у кого на свете он не вызывал жалости. Он всегда парил надо всеми, яркий, светлый, цельный и неприступный. Больше того, он не заслуживает жалости, а виноваты мы… мы с вами, Ивэн.

Она вдруг оттолкнула его руку.

— Все, что мы делаем, каждое ваше прикосновение вызывает жалость к нему. Разве вы не видите, не понимаете, как все запуталось? А тут еще и моя собственная гордость. Сознание, что вы видите, как я нечестна к нему в мелочах, — она снова схватила его руку и тихонько поглаживала ее кончиками пальцев. — Это оскорбляет меня в моей любви к вам, принижает меня и не может не принижать меня в ваших глазах. Меня мучит мысль, что если я нечестна с ним, вот так, — она приложила его руку к щеке, — то вы имеете основание его жалеть, а меня осуждать.

Она сдерживала нетерпение руки, прижатой к ее щеке, и рассеянно, пристально ее разглядывала, потом повернула ее и нежно поцеловала в ладонь. В ту же минуту она была в его объятиях.

— Ну, вот видите, — укоризненно прошептала она, освобождаясь.

— Зачем вы все это говорите про Дика? — спросил ее Грэхем в другой раз, на прогулке верхом, когда лошади их мирно шагали рядом. — Чтобы держать меня на расстоянии? Чтобы защитить себя от меня?

Паола кивнула в ответ и тут же прибавила:

— Нет, это не совсем так. Ведь вы знаете, что я вовсе не хочу вас держать на расстоянии… на слишком большом расстоянии. Я говорю потому, что Дик всегда у меня в мыслях. Ведь поймите, что двенадцать лет он один заполнял мою душу. Я все это говорю… должно быть, потому, что думаю о нем. Вы поймите! Ведь вы разрушаете идеальный брак!

— Понимаю, — ответил он, — и меня эта роль вовсе не прельщает. Мне бы следовало настоять на своем, если вы не хотите ехать со мной; но я тоже не могу этого сделать. Я стараюсь отгонять мысли о вас, думать о другом. Сегодня утром я написал полглавы и знаю, что получилась ерунда и придется писать заново. Что мне этнология и вся Южная Америка в сравнении с вами? Стоит мне подойти к вам, и руки сами собой тянутся обнять вас. И, видит Бог, вы сами этого хотите — этого вы не можете отрицать.

Паола собрала поводья и, пустив лошадь в галоп, кинула с лукавой улыбкой:

— Хочу, нарушитель законов, любимый, хочу!

Паола, уступая, боролась.

— Я мужа люблю — никогда не забывайте этого, — повторяла она Грэхему, тут же обнимая его.

— Ну, слава Богу, мы сегодня только втроем, — воскликнула однажды Паола и, взяв Дика и Грэхема за руки, повела их к широкому любимому дивану Дика. — Посидим здесь и будем рассказывать печальные сказки о смерти королей. Начинайте, милорды. Давайте говорить об Армагеддоне, пока не зайдет солнце.

Она была в веселом настроении, и Дик с удивлением заметил, что она закурила сигарету. Он мог бы сосчитать по пальцам, сколько папирос она выкурила за все двенадцать лет их совместной жизни, — она всегда курила только в обществе, чтобы поддержать какую-нибудь курящую гостью. А позже, когда он смешивал для себя и для Грэхема какой-то крепкий напиток, она снова удивила его просьбой дать ей тоже немножко.

— Это шотландский, — предупредил он ее.

— Ну, совсем маленький, — просила она, — тогда мы будем тремя добрыми товарищами и весь мир будет наш. А когда наговоримся, я спою вам «Песнь валькирии».

Она говорила больше обыкновенного и старалась расшевелить мужа, чтобы он проявил себя во всем блеске. Дик это заметил и, уступая ее желанию, с обычным своим красноречием пустился в рассуждения о белокурых витязях.

«Она старается заставить его состязаться», — подумал Грэхем.

Но Паоле сейчас было не до того: она просто наслаждалась обществом их обоих, таких исключительных и таких преданных ей. «Сколько говорят об охоте на крупного зверя, — говорила она себе, — а ведь, пожалуй, ни одна маленькая женщина в мире не ловила зверя огромнее этого».

Она полулежала на диване, заложив ногу за ногу, так что, просто повернув голову, она могла видеть и Грэхема, комфортабельно расположившегося в большом кресле, и Дика, облокотившегося на подушки. И слушая их, она все время переводила глаза с одного на другого. Они говорили о жизненной борьбе и схватках, пользуясь холодной, железной, чисто реалистической терминологией, и собственные ее мысли незаметно принимали ту же окраску, и она уже начинала смотреть на Дика хладнокровно, без ноющей жалости, терзавшей эти дни ее сердце.