Константин Соловьев - Америциевый ключ

- Если бы не мои крепкие нервы, у тебя сейчас из головы вылетело бы не только это!

С геноведьмами такое случается. Они способны забыть что-то, даже то, что может стоить им головы. Просто потому, что это не включено в сложную цепочку их мыслительного процесса, сложного, как формула искусственного синтеза стволовых клеток.

Греттель была в обычном своем виде – старая рабочая блуза, затянутый жилет, несущий на себе так много пятен химических и термических ожогов, что казался окрашенным в причудливую камуфлирующую расцветку. Штаны мужского покроя и высокие кожаные ботфорты на ремнях дополняли непритязательный наряд. Пожалуй, ботфорты она могла и забыть натянуть – Ганзель мгновенно понял, что мысли Греттель чем-то поглощены. В такие моменты от нее можно было ожидать чего угодно, не только забывчивости.

А еще она выглядела едва живой. Такой, какой Ганзель видел ее лишь несколько раз за всю жизнь – осунувшейся, вялой, едва шевелящей языком. Любой другой человек в таком состоянии походил бы на жертву чумы, но Ганзель знал, что для геноведьм это признак усталости. Смертельной усталости. Пятна под глазами походили даже не на синяки, а на угольные кольца. Губы побледнели, как у утопленницы, почти сравнявшись цветом с кожей лица. Волосы торчали спутанными грязными вихрами.

«Ведьма! - горько подумал Ганзель, втягивая ее невесомое тело в комнату за руку, и высвобождая из оцепеневших холодных пальцев рукоять контейнера, - Смотреть на тебя больно, самая могущественная ведьма в Вальтербурге. Сама себя в могилу загонишь, растяпа!»

Взглянув в лицо Греттель, которое было бледным и холодным настолько, будто появилось из-под снега по весне, он сразу все понял. Те три дня, что он провел в каморке папаши Арло, охраняя проклятый нарисованный камин, Греттель и не думала набираться сил. Он даже сомневался, вспомнила ли она хоть раз про еду. Разумеется, тут же бросилась в лабораторию, как и полагается одержимой ведьме.

- Чаю, папаша! – крикнул Ганзель.

По счастью, пузатый медный чайник еще не успел остыть. Папаша Арло наполнил чаем кружку и почтительно передал Греттель. Она выпила чай за несколько секунд, безотрывно, не отнимая кружки ото рта. И только после этого ее можно стало признать за живого человека. По крайней мере, губы хоть немного порозовели, а взгляд стал осмысленным.

- Что случилось? – спросил он напрямик, все еще придерживая Греттель за спину, - Мы же договаривались, чтоб ты не вздумала сюда являться! Здесь опасно. Сюда в любой момент может пожаловать Бруттино вместе со своим отребьем. К чему мне здесь обуза вроде тебя?

Выговаривая ей с нарочитой сердитостью, Ганзель в то же время понимал, что этот нежданный визит – вовсе не прихоть Греттель. Геноведьмы иногда совершают странные и необъяснимые поступки. Но никогда не совершают бессмысленных. Если Греттель явилась в каморку «шарманщика», да еще и в столь задумчивом состоянии, было очевидно, что тому есть причина.

Мягкое свечение ее прозрачных глаз для человека непривычного было едва выносимо. Как контакт с совершенно непонятной, но в своей глубине опасной для человека средой. Даже папаша Арло, кашлянув, поспешил отвести взгляд.

- Я знаю, где Бруттино.

Она едва держалась на ногах, Ганзель поспешил поддержать ее под руку и усадить на хлипкий стул. Самого Ганзеля стул никогда не выдержал бы, но Греттель была так легка, что иногда казалось удивительным, как она не взмывает в воздух при каждом дуновении ветра.

Мушкет сам собой крутанулся в руках. В холодной стали, прежде дремавшей, проснулось что-то, злое и решительное. Голодное. И Ганзель с удовольствием ощутил его прикосновение. Мушкет звал в бой. Как в старые добрые времена, когда почти любую проблему можно было решить коротким движением указательного пальца. А короткий щелчок курка и хлопок пороха на полке подводили черту любому неразрешимому спору. Мушкет немало не состарился за последние годы. Он не единожды бывал в починке, кое-где мелькали царапины и сколы, но он не торопился на полку. Ганзель иногда ему завидовал.

- Где этот деревянный ублюдок?

- Спокойно, братец, - она и его обожгла взглядом, - Ты слышал что-то про таверну «Три трилобита»?

Ганзель перебрал в памяти все известные ему городские таверны, но ничего похожего не припомнил.

- Кажется, мне там бывать не приходилось. Что-то скверное и вонючее, я угадал?

- Вполне. Захудалая таверна на окраине Вальтербурга. И Бруттино, скорее всего, сейчас там.