Джон Ирвинг - Правила виноделов

Флоренс Хайд, жена Злюки, даже не притворилась, что чем-то занята, затянулась и выдохнула дым.

– Привет, красавчик! – окликнула она Уолли.

– Привет, Флоренс, – улыбнулся в ответ Уолли.

Толстуха Дот Тафт, которая каким-то чудом пробежала целую милю, спасаясь от пчел Айры, когда Сениор перевернул прицеп с сучьями, вынула сигарету изо рта, подняла с пола пустой ящик, опять поставила, вспоминая, куда дела метлу.

– Привет, золотко! – весело приветствовала она Уолли.

– Что новенького? – осведомился Уолли.

– Пока ничего, – сказала Айрин Титком. Засмеялась и отвернула лицо. Она всегда смеялась и всегда отворачивалась, чтобы скрыть шрам от ожога, точно видела вас впервые и не хотела, чтобы вы заметили ее шрам.

Как-то Айра Титком сидел ночью у своих ульев с ружьем в одной руке и керосиновой лампой в другой: кто-то повадился разорять пасеку – медведь или енот. Айрин знала об этом и все-таки удивилась, когда донесшийся со двора голос мужа разбудил ее. Он стоял на лужайке перед домом и водил лампой. Она видела в темноте только ее огонек. Айра попросил поджарить яичницу с беконом, если не трудно: очень ему надоело караулить злоумышленника, даже есть захотелось.

Мурлыча под нос песенку, Айрин жарила яичницу, в это время Айра подошел к кухонному окну и постучал – хотел узнать, не готова ли еда. Айрин никак не ожидала увидеть мужа в облачении пчеловода. Конечно, она сто раз видела в нем мужа, но ей в голову не пришло, что он в нем пойдет караулить медведя. К тому же она не знала, как выглядит костюм ночью, при свете керосиновой лампы.

А Айра надел костюм на тот случай, если пуля нечаянно угодит в улей. Он вовсе не хотел напугать жену, но бедная Айрин, выглянув в окно, вдруг увидела белое, озаренное дрожащим языком пламени привидение. Так вот кто разоряет улья! Дух пчеловода, который жил здесь сто лет назад! Он, наверное, убил несчастного Айру и теперь подбирается к ней! Сковородка подпрыгнула у нее в руках, и горячий свиной жир выплеснулся в лицо. Айрин еще повезло, что уцелели глаза. Ох уж эти домашние несчастные случаи! Подстерегают человека на каждом шагу.

– А ты зачем к нам зашел, Большой Брат? – спросила Уолли толстуха Дот Тафт.

Женщины, работающие в яблочном павильоне, постоянно поддразнивали его. Великолепный Уолли позволял шутить с собой. А эта троица к тому же знала его с пеленок.

– Он хочет нас покатать на машине! – смеялась Айрин Титком, отвернув лицо.

– Пригласил бы нас в кино, а, Уолли? – шутила Флоренс Хайд.

– Пригласишь – все что угодно для тебя сделаю! – вторила ей Толстуха Дот.

– Ну уважь нас! – взвизгнула Флоренс.

– А может, у Уолли на уме другое. Может, он хочет рассчитать нас! – хохотнула Айрин, и все трое так и покатились.

Толстуха Дот разразилась гомерическим хохотом, Флоренс Хайд поперхнулась дымом, и Дот буквально зашлась от смеха.

– А что, Грейс сегодня не работает? – как бы случайно спросил Уолли, дождавшись, пока женщины не успокоятся.

– Ах ты господи! Вот ведь кого он хочет видеть! – воскликнула Дот Тафт. – Интересно, что он в ней такого нашел, чего у нас нет?

Синяков, подумал в ответ Уолли. Сломанных ребер, вставных зубов, настоящей, непридуманной боли – и, застенчиво улыбнувшись, сказал:

– Мне надо кое-что у нее спросить.

Застенчивость была напускная, с этими женщинами отношения у Уолли были самые непринужденные.

– Держу пари, она Уолли откажет! – засмеялась опять Айрин.

– А вот и нет. Перед Уолли ни одна женщина не устоит, – продолжала подтрунивать Флоренс.

Уолли опять подождал, пока смех не стихнет.

Толстуха Дот наконец сжалилась над ним:

– Грейс чистит большую духовку. В которой пекут пироги.

– Большое спасибо, леди, – раскланялся Уолли и, посылая воздушные поцелуи, поспешил удалиться.

– Какой ты жестокий, Уолли! – бросила ему вдогонку Флоренс Хайд. – Мы будем ревновать.

– А у Грейс, между прочим, духовка даже очень горячая! – сказала Толстуха Дот, и опять за спиной Уолли раздался взрыв хохота, смешанного с кашлем.

– Смотри не обожгись! – подхватила Айрин Титком.

Уолли ушел с еще большим азартом, а женщины продолжали болтать и дымить сигаретами.

Он не удивился, что Грейс Линч досталась в дождливый день самая черная работа. Женщины ее жалели, но она была среди них чужой. Всегда держалась особняком, точно боялась, вдруг кто-нибудь набросится на нее и побьет, как Вернон. Словно бесконечные побои убили в ней душевный настрой, необходимый для дружбы с этой веселой троицей.